Меня зовут Сергей Воропаев, позывной «Сталкер». Мне 45 лет, 23 из которых я отдал службе в спецподразделениях. Последние 10 лет я учил людей нейтрализовывать врагов ножом. Инструктор спецназа «Альфа» по ножевому бою.
Десять лет я вкладывал свои знания в курсантов, которые потом уезжали на задания. Некоторые не возвращались. 10 лет я был частью системы, которая защищает закон. А потом система показала мне, что закон существует только для тех, у кого нет денег.
Я познакомился с Мариной 11 лет назад, на дне рождения моего сослуживца Лехи. И это был единственный случай в моей жизни, когда я, человек, способный в полной темноте обезоружить трех вооруженных противников, почувствовал себя абсолютно беспомощным. Она стояла у окна с бокалом вина, смеялась чьей-то шутке, и свет из окна падал на ее волосы так, что я забыл, как дышать. Мне было 34, и я был уверен, что знаю о жизни все, но в ту секунду понял, что не знаю вообще ничего, потому что до этого момента я не знал, что такое бывает.
Мы поженились через 8 месяцев, и следующие 11 лет были лучшими в моей жизни, без всяких преувеличений и красивых слов. Марина преподавала русскую литературу в частном институте, одном из тех дорогих заведений, где учатся дети чиновников, бизнесменов и прочих хозяев жизни, которые платят за диплом, а не за знания. Марина была из тех преподавателей, которые искренне верят, что даже самому испорченному человеку можно открыть глаза через книгу, через слово, через мысль. Она была идеалисткой, и я любил ее за это, хотя сам давно перестал верить в идеалы.
Каждое утро у нас начиналось одинаково, и мне никогда это не надоедало. Я вставал в 5.30, делал зарядку, готовил завтрак на двоих. Когда Марина выходила из спальни, еще сонная, с растрепанными волосами, я каждый раз заново удивлялся, как мне повезло. Она садилась за стол, обхватывала ладонями кружку с кофе, смотрела на меня и говорила одно и то же каждое утро.
— Ну что, Сталкер, еще один день?
А я отвечал:
— Еще один день.
И этого было достаточно. Я уезжал на базу, она уезжала в институт, а вечером мы встречались дома, и я слушал ее рассказы о студентах, о лекциях, о том, как кто-то из ее группы впервые прочитал Достоевского и был потрясен. Она рассказывала это с таким восторгом, будто сама только что открыла для себя «Преступление и наказание». Я слушал и думал, что мне не нужно больше ничего в этой жизни. Вообще ничего. Только вот это. Ее голос. Ее глаза. Запах ее волос. И чтобы так было всегда.
***
Тот вечер в октябре начался как обычно. Я приехал с базы. Марина уже была дома, готовила ужин. Мы сели за стол, и где-то между первым и вторым она сказала, не придавая особого значения:
— Слушай, Сереж, у меня в группе один студент совсем обнаглел. Казанцев его фамилия. Сын какого-то депутата. Сегодня при всех схватил меня за руку и сказал, что я слишком красивая для преподавателя, что мне надо в модели.
Я его, конечно, осадила, но он такой неприятный. В глазах что-то нехорошее.
Я отложил вилку и посмотрел на нее.
— Фамилия, говоришь, Казанцев?
Она махнула рукой.
— Да ерунда, Сереж, мальчишка, двадцать лет, понтов больше, чем мозгов. Я с ним справлюсь. Не переживай.
И улыбнулась так, что я расслабился, потому что Марина действительно умела справляться с людьми. Она была сильная, намного сильнее, чем выглядела. Я отпустил ситуацию. Не стал настаивать, не стал выяснять подробности, не стал ехать в институт и объяснять этому Казанцеву, как надо разговаривать с чужой женой. Просто отпустил. И это решение, этот момент, когда я решил, что моя жена справится сама, стал самой большой ошибкой в моей жизни. Ошибкой, за которую заплатила она, а не я.
Артем Казанцев был из тех людей, которых нельзя унизить, потому что для унижения нужна совесть, а совести у него не было от рождения. Его отец, депутат областной думы Виктор Казанцев, вырастил сына по своему образу и подобию, то есть вырастил человека, который с детства знал, что мир делится на тех, кто покупает, и тех, кого покупают. Артему было 20 лет, и за эти 20 лет он ни разу в жизни не услышал слова «нет». Потому что за каждым его «хочу» стояли папины деньги и папины связи.
Когда Марина при всей группе срезала его одной фразой после того, как он полез к ней с руками и вся аудитория засмеялась, Артем впервые в жизни столкнулся с ситуацией, которую нельзя было решить деньгами. Женщина, которая ему нравилась, не просто отказала ему. Она выставила его дураком перед людьми, чье мнение ему было важно. Это было для него как пощечина. И не потому, что у него были чувства к Марине. Нет, чувств у таких людей не бывает. А потому, что она посмела. Вот это слово «посмела» крутилось у него в голове весь вечер и всю ночь.
Через два дня после того случая Артем собрал у себя в квартире пятерых друзей. Все они были такие же, как он: дети больших начальников, «золотая молодежь», привыкшая к безнаказанности, как к воздуху. Костя Дорохов, сын заместителя областного прокурора. Максим Ветров, сын владельца строительного холдинга. Никита Серов, сын начальника областного ГУВД. Денис Палей, сын крупного застройщика. И Тимур Ахметов, сын ресторатора — самый тихий из компании, который всегда шел за стаей, потому что боялся остаться один.
Артем рассказал им про Марину, но рассказал не как историю обиды, а как план. Он говорил о ней так, как охотник говорит о добыче. Спокойно, расчетливо, с предвкушением.
— Она меня при всех опустила. Думает, что она умнее. Думает, что ее муж какой-то там военный, и это ее защищает. Надо ей объяснить, кто здесь главный.
Тимур, тот самый Тихий, сказал тогда единственную правильную вещь за весь вечер.
— Может, не надо? Она же преподаватель. Будут проблемы.
Артем посмотрел на него так, как смотрят на насекомое.
— Не хочешь, Тимур, вали. Но если свалишь, ты больше не с нами. Нигде и никогда.
И Тимур остался. Промолчал и остался, потому что быть изгоем для него было страшнее, чем стать соучастником. Этот выбор, этот момент тишины, когда он мог встать и уйти, но не встал, сделал его таким же виновным, как и остальных пятерых.
Они готовились две недели. Узнали расписание Марины, узнали, когда она уходит из института, узнали, что по четвергам она задерживается на кафедре допоздна и выходит к машине, когда парковка уже пуста. Они не торопились, потому что торопиться им было незачем. Они знали, что даже если что-то пойдет не так, папы все решат. Папы всегда все решали.
Тот четверг в ноябре был обычным. Марина задержалась на кафедре, разбирала курсовые работы, позвонила мне около восьми вечера и сказала, что будет через час. Голос был обычный, спокойный, усталый после рабочего дня.
— Жду, осторожно на дороге, — сказал я.
— Конечно, Сереж, — ответила она.
Это были последние нормальные слова, которые я от нее услышал. Парковка института в девять вечера была пустой. Ноябрь, темно, фонари горят через один, потому что администрация экономит на электричестве. Марина вышла из здания, достала ключи от машины, и в этот момент из темноты появились шесть силуэтов. Она даже не успела закричать, потому что ей закрыли рот. Дальше я не буду описывать то, что произошло, потому что не могу. Физически не могу произнести эти слова даже сейчас, спустя месяцы, даже понимая, что все уже закончилось.
Я скажу только одно: их было шестеро на одну женщину. И продолжалось это долго, очень долго, прежде чем кто-то из охранников соседнего здания услышал звуки и вызвал скорую.
Мне позвонили в 22.15. Я запомнил время, потому что стоял у окна с кружкой чая и думал, что Марина что-то задерживается. Надо бы позвонить. И тут зазвонил телефон, и незнакомый женский голос сказал:
— Вы муж Марины Воропаевой? Приезжайте в областную больницу, реанимационное отделение.
Я спросил:
— Что с ней?
И голос замолчал на секунду, а потом сказал:
— Приезжайте, пожалуйста.
Я не помню, когда ехал. Не помню дорогу, не помню светофоры, не помню, парковался я или бросил машину прямо у входа. Помню только белый коридор, запах хлорки и лицо врача, который вышел ко мне и не мог поднять глаза. Он говорил какие-то слова: «множественные травмы», «состояние тяжелое», «стабилизировали». А я стоял и слушал его. И внутри меня что-то медленно выключалось, как будто кто-то по одному гасил свет в комнатах большого дома, и с каждым словом врача темнело еще одно окно.
Я спросил, что с ней произошло. Врач посмотрел мне в глаза, наконец-то посмотрел и сказал:
— На вашу жену было совершено нападение, групповое, сексуального характера.
И все. Свет погас. Не в больнице, не в коридоре. Во мне. Меня пустили к ней только через два дня, когда она пришла в сознание. Я вошел в палату и увидел свою жену. В первую секунду не узнал ее, потому что это была не Марина, это было то, что от нее осталось. Лицо опухшее, синее, на шее следы, руки в бинтах. Она лежала на белой простыне и была такой маленькой, такой хрупкой, что у меня перехватило дыхание.
Я сел рядом, взял ее за руку, и она открыла глаза и посмотрела на меня. И в этом взгляде не было ничего, совсем ничего, ни боли, ни страха, ни злости. Пустота. Как будто человека внутри больше не было. Она прошептала, и мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.
— Сереж. Их было шестеро. Студенты. Казанцев. Тот самый.
Она закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза. Одна единственная. И эта слеза была страшнее всего, что я видел за 23 года службы, страшнее любой войны, любого трупа, любого задания, с которого можно не вернуться. Я поцеловал ее руку, встал и вышел в коридор. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза и стоял так, наверное, минут пять. Медсестры проходили мимо, кто-то из врачей спросил, все ли в порядке, а я молчал, потому что внутри меня в тот момент происходил процесс, который я не мог остановить и не хотел останавливать. Серега Воропаев — инструктор спецназа, муж, нормальный человек, который верил в закон и порядок, умирал, и на его месте рождался кто-то другой. Кто-то, с кем я еще не был знаком, но кого я уже не боялся.
На следующий день я поехал в полицию и написал заявление. Описал все, что рассказала Марина, фамилии, дату, время, место. Следователь, майор Рябцев, принял заявление, пообещал, что дело возьмут на контроль, что виновные будут найдены и наказаны. Я пожал ему руку и поверил, потому что я сам был частью этой системы. Я работал с этими людьми, с полицией, с прокуратурой, с судами. Я знал, что система несовершенна, что бывают ошибки, что бывает коррупция. Но я верил, что в таком деле, когда все очевидно, когда есть пострадавшая, есть свидетель-охранник, есть фамилии, система не может не сработать. Не может.
Я ошибался. Первую неделю все шло нормально. Следователь Рябцев работал, вызывал свидетелей. Охранник соседнего здания дал показания, что слышал крики и видел, как от парковки уехали два автомобиля, номера одного из которых он запомнил. Была проведена медицинская экспертиза, которая зафиксировала все травмы, все следы, все доказательства того, что произошло. Дело было практически собрано. Я звонил Рябцеву каждый день, и каждый день он говорил:
— Серега, работаем, не переживай, все будет.
А потом на второй неделе Рябцева сняли с дела. Вот так, без объяснений, без причин. Я позвонил ему, а он ответил коротко и сухо, совсем не так, как разговаривал раньше.
— Меня перевели на другое дело, Сергей Александрович. Ваш новый следователь — капитан Губин. Всего доброго.
И повесил трубку. Я перезвонил, он не взял. Я перезвонил еще раз, и он выключил телефон. Рябцев, мужик, который смотрел мне в глаза и обещал, что виновные ответят, просто исчез, как будто его никогда не было. Капитан Губин оказался совсем другим человеком. Молодой, лет 30, аккуратный, с бегающими глазками и потными руками. На первой же встрече он стал задавать вопросы, от которых у меня потемнело в глазах.
— Скажите, ваша жена часто задерживалась на работе допоздна? Она не употребляла алкоголь в тот вечер? Как она обычно одевалась? Не вызывающе? У нее не было конфликтов со студентами на личной почве?
Я сидел напротив него и чувствовал, как у меня белеют костяшки пальцев, потому что я сжимал кулаки под столом так, что ногти впивались в ладони. Я понимал, что происходит. Я не мальчик, 23 года в системе, и я видел, как это делается. Когда нужно развалить дело, первым делом начинают работать с жертвой, превращать ее из пострадавшей в провокаторшу. Я сказал Губину прямо:
— Капитан, вы сейчас делаете то, за что я могу написать жалобу вашему руководству. Моя жена потерпевшая по делу о групповом изнасиловании. Прекратите задавать ей вопросы, которые подразумевают ее вину.
Губин побледнел, заерзал на стуле и пробормотал что-то про стандартную процедуру. Я встал и ушел. И уже в машине позвонил Лехе. Леха, мой старый сослуживец, к тому времени работал в структурах, названия которых вслух лучше не произносить. Мы с ним прошли две командировки на Кавказ, и он был одним из немногих людей в моей жизни, которым я доверял полностью.
Я рассказал ему ситуацию, и Леха замолчал на минуту, а потом сказал слова, которые перевернули все.
— Серега, я тебе сейчас скажу то, что ты не захочешь слышать, но должен. Артем Казанцев – сын депутата областной думы Виктора Казанцева. Костя Дорохов – сын заместителя областного прокурора Дорохова. Никита Серов – сын начальника областного ГУВД Серова. Ты понимаешь, что происходит? Ты написал заявление на детей трех самых влиятельных людей в области. Они уже договорились между собой. Следователя Рябцева не перевели. Его убрали. Губин — их человек. Дело будут разваливать.
Я молчал. Леха продолжил:
— Медэкспертизу, которую делали в первую неделю, уже уничтожили. Вместо нее будет новая, чистенькая, где все будет размыто и неоднозначно. Врач, который фиксировал травмы Марины при поступлении, уже отказался от своих показаний. Ему то ли заплатили, то ли пригрозили, не знаю. Охранник, который видел машины, тоже передумал. Говорит, что ничего не видел, перепутал. Серега, они сносят все. Методично, профессионально. Через месяц от этого дела не останется ничего.
Я спросил:
— Леха, ты хочешь сказать, что они выйдут чистыми?
Он ответил не сразу.
— Я хочу сказать, что они уже чистые, формально, юридически. У тебя больше нет доказательств, нет свидетелей, нет экспертизы. У тебя есть только слова твоей жены против слов шестерых людей, за которыми стоят депутат, прокурор и начальник полиции. Это стена, Серега. Бетонная стена.
Прошел еще месяц. Каждый день этого месяца я приходил к Марине в больницу. Потом, когда ее выписали, сидел с ней дома и смотрел, как самый близкий мне человек медленно умирает изнутри. Она не плакала, не кричала, не устраивала истерик. Она просто гасла, как свеча на ветру. Перестала есть нормально, перестала спать, перестала выходить из квартиры. Часами лежала лицом к стене и молчала. Иногда я садился рядом, брал ее за руку, и она не отдергивала, но и не сжимала в ответ. Как будто моей руки там не было, как будто меня там не было, как будто вообще ничего не было.
Однажды ночью я проснулся от того, что рядом не было тепла. Марины не было в кровати. Я нашел ее в ванной. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и раскачивалась, шептала что-то, что я не мог разобрать. Я сел рядом, обнял ее, и она вдруг прижалась ко мне и зашептала. На этот раз я расслышал:
— Я не хочу так жить, Сереж. Я не могу. Каждый раз, когда закрываю глаза, я их вижу. Каждый раз. Мне не спрятаться. Они внутри меня, и я не могу их оттуда достать.
Я держал ее и молчал, потому что не знал, что сказать, потому что не было таких слов, которые могли бы это исправить. Никаких слов на свете не было. А через неделю после той ночи пришло постановление суда. Я открыл конверт, прочитал, и мир вокруг меня остановился. Уголовное дело прекращено в связи с обоюдным согласием сторон на примирение. Обоюдное согласие сторон на примирение. Я перечитал три раза, потому что не верил своим глазам.
Марина не давала никакого согласия. Марина вообще не разговаривала с этими людьми, не встречалась с ними, не подписывала никаких бумаг. Но в постановлении стояла ее подпись. Поддельная, кривая, не похожая, но формально, для суда, для системы этого было достаточно. Я позвонил Лехе. Он уже знал.
— Судью зовут Кравченко. Ему занесли через адвоката Казанцевых. Сумму не знаю, но, по моим данным, шестизначная. Зампрокурора Дорохов, отец одного из фигурантов, лично курировал процесс. Подпись Марины подделал кто-то из канцелярии суда за отдельную плату. Серега, я тебе говорил: стена.
Я стоял у здания суда с этим постановлением в руках. Ноябрьский ветер рвал полы куртки, прохожие торопились мимо, жизнь шла своим чередом, и никому не было дела до того, что в моих руках был документ, который официально, с печатью и подписью судьи, превращал шестерых насильников в невиновных, а мою жену — в человека, который сам согласился на то, что с ней сделали. Обоюдное согласие. Эти два слова горели у меня перед глазами, как клеймо. Я аккуратно сложил постановление, убрал во внутренний карман куртки и пошел к машине. Я не порвал его, не скомкал, не выбросил. Убрал, потому что этот документ мне еще понадобится. Я тогда уже знал, для чего именно.
В тот вечер я зашел в аптеку и купил Марине новые таблетки, которые прописал психиатр. Третья смена препаратов за полтора месяца, ни одни не помогали, потому что не существуют таблетки от того, что с ней произошло. Фармацевт, молодая девушка, посмотрела на меня сочувственно. Видимо, по моему лицу все было понятно. И я подумал, что она примерно ровесница Марины. И что где-то прямо сейчас, в этом же городе, шестеро ублюдков*, которые уничтожили мою жену, живут своей обычной жизнью, ходят в рестораны, встречаются с друзьями, спят спокойно.
Ни один из них ни на секунду не задумался о том, что лежит в нашей квартире лицом к стене женщина, которая еще два месяца назад смеялась, шутила, преподавала литературу и каждое утро говорила мне: «Ну что, Сталкер, еще один день?» Им было все равно. Они забыли о ней в тот момент, когда застегнули штаны на той парковке. Для них она была не человеком, а развлечением на вечер. И вот это, именно это, было для меня невыносимее всего остального. Не сам факт насилия, не купленный суд, не поддельная подпись, а то, что для них это было ничего. Пустяк. Эпизод, не стоящий даже воспоминания.
Я стоял в аптеке с пакетиком таблеток в руке и чувствовал, как во мне что-то окончательно затвердевает, как жидкая сталь, которую заливают в форму, и она остывает и становится клинком. До этого момента во мне еще оставались сомнения. Маленькие, почти неслышные голоса, которые шептали: «Может быть, еще можно через суд? Может быть, есть инстанция, которая поможет? Может быть, не нужно переступать черту?» В тот вечер эти голоса замолчали. Все. Навсегда.
Вечером Леха приехал ко мне. Мы сидели на кухне. Марина спала в комнате под таблетками, которые ей прописал психиатр. Леха смотрел на меня, и я видел, что он уже все понял. Понял по моим глазам, по тому, как я сижу, по тому, как держу кружку с чаем, спокойно, ровно, без единого дрожания.
— Серега, не надо. Я тебя прошу. Против них ты не потянешь. Депутат, прокурор, начальник ГУВД, это же федеральный уровень влияния. Один мужик с ножом против системы? Они тебя сожрут и не подавятся.
Я отпил чай, поставил кружку на стол и ответил:
— Леха, я не собираюсь воевать с системой. Я собираюсь домой. К жене.
Леха посмотрел на меня долгим взглядом, встал, подошел к двери и уже на пороге обернулся и сказал тихо:
— Если ты все-таки решишь делать то, о чем мы оба думаем, имей в виду, через две недели все шестеро летят в Дубай. Папы отправляют их подальше, пока все не утихнет. Билеты на 20-е. А 15-го они все вместе едут отмечать в загородный отель «Сосны», 20 километров от города. Люкс забронирован на Казанцева. Отвальная вечеринка. Праздновать будут, что дело закрыли.
Я молча смотрел на него. Он добавил:
— Номер 317. Третий этаж. Левое крыло.
И вышел, закрыв за собой дверь. Леха, который 10 минут назад уговаривал меня забыть и смириться, только что дал мне всю информацию, которая мне была нужна. Потому что одно дело говорить правильные слова, и совсем другое дело знать, что справедливость умерла. И единственный, кто может ее воскресить, сидит на кухне и пьет чай из синей кружки.
У меня было 10 дней. 10 дней на подготовку операции, которую невозможно было репетировать, нельзя было отменить и нельзя было провалить. У меня был один заход, одна попытка. И если бы я допустил хотя бы одну ошибку, я бы не просто сел в тюрьму. Я бы потерял последнюю возможность дать Марине то, что ей была должна эта жизнь. Справедливость.
***
Первые три дня я посвятил разведке. Отель «Сосны» оказался типичным загородным комплексом для состоятельных людей. Четырехэтажное здание, ресторан, бассейн, 20 номеров, из которых люкс был самым большим и располагался в конце коридора на третьем этаже. Я приехал туда под видом обычного клиента, забронировал номер на 15 и 16 на чужое имя, документы для этого у меня были, остались с тех времен, когда такие вещи были частью работы.
Я провел в отеле целый день, изучая каждый сантиметр: где камеры, какие углы обзора, где слепые зоны, как ходит охрана, в какое время меняется смена, как устроены замки, какая толщина дверей, какое расстояние от лестницы до номера 317. Я провел в коридорах отеля три часа, запоминая каждую деталь, каждый поворот, каждую дверь. Это была привычка, вбитая в меня годами службы. Входя в любое помещение, первым делом ты находишь выходы, потом оцениваешь угрозы, потом строишь маршрут отступления.
Отель «Сосны» был идеален для того, что я задумал. Третий этаж, конец коридора, а значит никто не пройдет мимо случайно. Черный выход через хозяйственное крыло на первом этаже, без камер, без охраны, с простым механическим замком, который открывается изнутри нажатием ручки. Время от номера 317 до черного выхода я замерил четырежды. 2 минуты 15 секунд обычным шагом, минута 40 быстрым. От черного выхода до лесополосы, где я планировал оставить машину, 300 метров по гравийной дорожке. Ни одного фонаря на этом участке.
Я представил всю операцию в голове от начала до конца как фильм, который прокрутил десять раз, каждый раз находя мелкие детали и доводя план до совершенства. Главный риск был не шестеро пьяных мальчишек, главный риск был шум. Крики, звуки борьбы, — все это могло привлечь внимание соседних номеров. Но, по моим данным, на третьем этаже в ту ночь будет занят только люкс с Казанцева и номер 312 на другом конце коридора. Стены в отеле толстые, советская постройка, капитально отремонтированная снаружи, но сохранившая полуметровую кладку внутри. Это играло мне на руку.
Охрана в отеле была символическая. Один человек на ресепшене ночью, камеры в холле и на первом этаже. На третьем этаже камер не было. Замки электронные, карточные, стандартная система, которую я мог обойти тремя разными способами, но обходить не собирался. Я собирался войти через дверь, и дверь собирался выбить, потому что для того, что я планировал, мне нужен был эффект внезапности. А нет ничего более внезапного, чем дверь, которая вылетает с петель в три часа ночи.
Я замерил все. Расстояние от двери до окна – 7 метров. От двери до ванной – 4 метра. Ширина коридора внутри номера – метр двадцать. Количество кроватей – две двуспальных плюс диван. Шесть человек в замкнутом пространстве – пьяные, спящие или полуспящие. Время на нейтрализацию всех шестерых я оценил в 35, максимум 40 секунд. Для инструктора Альфы это была не операция, это была разминка.
На четвертый день я навестил Марину. Она сидела в кресле у окна, укутанная в плед, и смотрела на улицу пустыми глазами. Я сел рядом, взял ее за руку. Она не повернулась, но пальцы слегка дрогнули, и это было уже что-то, потому что последние дни она вообще не реагировала на прикосновения. Я сидел с ней молча минут двадцать, просто держал за руку и смотрел на ее профиль, на тонкий нос, на скулу, на прядь волос, упавшую на лоб, и думал о том, какой она была полтора месяца назад. Веселая, острая на язык, живая.
А сейчас передо мной сидела тень, и эту тень создали шестеро мажоров, которые через неделю полетят в Дубай пить коктейли у бассейна. Марина вдруг повернулась ко мне и посмотрела в глаза, и в ее взгляде я увидел что-то, чего не видел давно. Осмысленность. Она тихо спросила:
— Они ведь даже не понесут наказание, да, Сереж?
Я ответил:
— Понесут.
Одно слово, но она услышала в нем больше, чем я сказал. Она смотрела на меня еще несколько секунд, а потом покачала головой.
— Не надо, Сереж. Не ломай себе жизнь из-за них. Они этого не стоят.
Я наклонился к ней и поцеловал в лоб.
— Моя жизнь — это ты. А если тебя сломали, значит и мою жизнь сломали тоже. И я имею полное право её починить.
Она закрыла глаза и ничего не сказала, но ее пальцы сжали мою руку крепко, отчаянно, как будто она держалась за край обрыва. Я понял, что она не просит меня остановиться. Она просит меня вернуться. Я вышел от нее и сел в машину, и минут десять просто сидел, не заводя двигатель, уперевшись лбом в руль. Это был единственный момент за все эти дни, когда я позволил себе почувствовать. Не злость, не жажду мести, а горе. Чистое, простое человеческое горе от того, что женщина, которую я люблю больше жизни, стала тенью, и что я, со всеми моими навыками, со всей моей подготовкой, не смог ее защитить, когда это было нужно.
Я сидел и думал о том, как она раньше смеялась, запрокидывая голову, как рассказывала про студентов, размахивая руками, как читала вслух Чехова по вечерам, потому что считала, что Чехова нужно именно слушать, а не читать глазами. Все это было уничтожено за один вечер на пустой парковке. И никакая операция, никакой тесак, никакие признания не вернут этого обратно. Но они могут дать ей одну вещь. Знание, что те, кто это сделал, заплатили. Что мир не настолько несправедлив, как ей кажется. Что кто-то встал за нее, когда больше никто не встал.
Я поднял голову, вытер глаза, завел машину и поехал домой. Больше я себе не позволял чувствовать. До конца операции внутри меня должен был быть только холод. Рабочий, профессиональный холод, который не оставляет места ошибкам.
На шестой день я начал готовить инструмент. Из тайника, о котором не знал никто, даже Леха, я достал свой боевой тесак. Это был не сувенир и не охотничий нож. Это было серьезное оружие с клинком длиной 22 см, идеально сбалансированное, прошедшее со мной 4 командировки. Я положил его на стол и долго смотрел на него, как хирург смотрит на скальпель перед операцией, которая либо спасет пациента, либо убьет врача.
На восьмой день, за два дня до операции, произошло то, чего я не ожидал. Мне позвонил Леха. Голос у него был странный, напряженный.
— Серега, нужно встретиться. Срочно!
Мы встретились в парке, на нашем старом месте, где обычно разговаривали, когда тема не терпела стен и потолков. Леха курил одну за одной, что делал только когда сильно нервничал.
— Серега, я узнал кое-что. Казанцев старший, депутат. Он не просто замял дело. Он еще и хвастается этим. В своем кругу, среди таких же, как он. Рассказывает, как купил судью, как убрал следователя, как развалил экспертизу. Смеется. Говорит, что его Артем просто повеселился, что ничего страшного не произошло, что эта преподавательница сама виновата. Нечего было строить из себя.
Я молчал. Кулаки были сжаты так, что побелели суставы, но голос мой оставался ровным. Леха продолжил:
— И еще. Они не просто едут в Дубай отсидеться. Они едут навсегда. Казанцев покупает сыну квартиру в Дубае, а оформляет вид на жительство. Остальные папы делают то же самое для своих. Через две недели их в стране не будет, и экстрадиции из Эмиратов не существует, понимаешь? Если ты не сделаешь то, что задумал до пятнадцатого, то не сделаешь уже никогда. Они исчезнут. И Марина будет жить с этим до конца жизни, зная, что те, кто с ней это сделали, пьют шампанское на другом конце света.
Я спросил:
— Зачем ты мне это рассказываешь, Леха? Ты же сам говорил забыть и не лезть.