Я узнала об этом, когда пыталась заточить свой последний жёлтый карандаш, который, кажется, помнит ещё мои школьные сочинения. Грифель внутри был похож на уставшего философа: крошился от любого вопроса о смысле жизни. Карандаш — это не просто инструмент писателя. Это «черновик» в чистом виде. В отличие от ручки, он не ставит точку навсегда. Он оставляет за собой право на ошибку, на «а что, если?», на мягкий, извиняющийся след. Пока я размышляла о судьбоносной разнице между графитом и чернилами, на стол запрыгнул Кузьма Фёдорович. Главный редактор всего происходящего в квартире. Он сел прямо на клавиатуру и посмотрел на меня так, будто я опять забыла вписать его в титры. — Ну и что ты там чирикаешь? — спросил он взглядом. — Пишу про карандаш. — А еда? — Еда будет по расписанию. — «По расписанию» — это когда я скажу, — фыркнул Кузьма Фёдорович и аккуратно потрогал лапой карандаш. И тут я поняла: кот и карандаш — одного поля ягоды. Оба оставляют следы там, где им вздумается. Оба делаю