— Ты куда это собралась?!
Голос Светланы Борисовны ударил в спину, когда Наташа уже дотянулась до ручки входной двери.
— На дачу, мама. Я же говорила.
— Ты мне ничего не говорила! — Светлана Борисовна вышла из кухни, вытирая руки о передник. — И вообще, какая дача? Там ещё снег не сошёл толком!
— Сошёл уже. Апрель на дворе.
— Апрель! — мать фыркнула. — Умная нашлась. Апрель — это не май. Там сыро, там труба текла с осени, ты вообще помнишь про трубу?
Наташа помнила про трубу. И про то, что мать звонила по поводу трубы семнадцать раз. Она сняла сумку с плеча и поставила у двери.
— Мама, я именно за этим и еду. Посмотреть трубу.
— Одна?!
— Одна.
— Вот это номер. — Светлана Борисовна сложила руки. — Значит, Колю не зовёшь?
— Нет.
— Почему это?
Наташа не ответила. Взяла сумку обратно.
— Наташа! — мать шагнула следом. — Что у вас опять случилось?
— Ничего не случилось.
— Ничего не случилось, а мужа на дачу не берёшь. Дочь, я же вижу всё. Думаешь, не вижу?
— Мама, я опаздываю на электричку.
— Никуда твоя электричка не денется! — Светлана Борисовна уже стояла вплотную, и от неё пахло луком и чем-то жареным. — Садись, поговорим.
— Не о чем говорить.
— Значит, скрываешь.
Наташа закрыла глаза на секунду.
— Мама. Я еду на дачу. Посмотреть трубу. Вернусь вечером.
— А если там что-то серьёзное? Если прорвало совсем? Ты одна там что сделаешь? Будешь стоять и смотреть, как вода хлещет?
— Вызову мастера.
— Вызовет она! Знаешь, сколько сейчас мастера берут? Я в прошлом году за кран заплатила — не поверишь!
— Поверю, мама. Ты рассказывала.
— Три тысячи! За кран! Просто кран заменить! — Светлана Борисовна подняла палец. — И это ещё по-божески. Сосед Петрович говорит, к нему вообще пришли — пять с половиной. За кран!
— Мама.
— Что — мама? Я дело говорю! Возьми Колю, пусть едет. Мужик в доме для чего?
Наташа надела куртку.
— Мама, я ухожу.
— Ну и иди! — Светлана Борисовна отступила к стене. — Иди, иди. Я тут буду сидеть и переживать, а тебе всё равно. Дочь называется.
Дверь закрылась.
За ней — тишина.
Светлана Борисовна постояла в коридоре, потом пошла на кухню, переставила кастрюлю с конфорки на конфорку. Поставила обратно.
Взяла телефон. Набрала Колю.
— Алло, Коленька? Это мама. Наташа к тебе не заходила?.. Нет? А, понятно. Ты знаешь, она на дачу поехала. Одна. Я говорю — одна, без тебя... Ну я не знаю, я не знаю, что у вас там. Ты мне скажи
Электричка шла сорок минут.
Наташа смотрела в окно. Деревья за стеклом были голые, мокрые — апрель только начинался, и лес ещё не понял, что зима кончилась. Кое-где у корней лежал серый слежавшийся снег.
Телефон вибрировал в кармане. Раз. Другой.
Мама.
Она не взяла трубку.
Потом написала: Всё хорошо, доеду — позвоню.
Ответ пришёл через десять секунд: А Коля знает что ты едешь?
Наташа убрала телефон.
Дача была маленькая — шесть соток, домик из бруса, который отец строил три лета подряд и так до конца и не достроил. Он умер восемь лет назад, и с тех пор дача стала маминой болью и маминой гордостью одновременно. Каждую весну она ехала туда первой, открывала ставни, нюхала воздух и говорила: Вот оно. Вот где жить надо.
Летом звала всех. Осенью закрывала и плакала, что сезон кончился.
Зимой звонила Наташе и рассказывала, что надо починить по весне.
Труба текла с сентября. Это Наташа знала точно — потому что в сентябре они последний раз были там вместе с Колей, и Коля сам заметил, что под мойкой мокро.
Тогда они ещё разговаривали нормально.
Станция была маленькой, платформа деревянная, под ногами чавкало. Наташа шла по знакомой дороге — мимо чужих заборов, мимо соседского участка, где уже кто-то жёг прошлогоднюю листву, и дым тянулся низко над землёй.
Замок открылся со второго раза.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. Наташа прошла на кухню, открыла дверцу под мойкой.
Там было сухо.
Она постояла, глядя на трубы. Потрогала соединение. Сухо.
— Ну и зачем я приехала, — сказала она вслух.
Никто не ответил. За окном капало с крыши.
Телефон зазвонил в половине двенадцатого. Мама. Наташа сидела на веранде с кружкой растворимого кофе и смотрела, как за соседским забором ходит кот — рыжий, с драным ухом.
— Ну как там? — спросила Светлана Борисовна. — Труба текла?
— Нет, мама. Всё сухо.
— Сухо?! — пауза. — Ну надо же. А я была уверена — текла. Осенью точно текла, я сама видела.
— Видимо, само прошло.
— Само не проходит, Наташа, само не проходит. Трубы — они не лечатся. Ты точно посмотрела? Может, плохо посмотрела?
— Я залезла под мойку с фонариком.
— Ну ладно. — Мать не успокоилась, это было слышно. — А что там ещё? Ставни как? Замок смотрела? В прошлом году петля скрипела на левом ставне — ты проверила петлю?
— Мама, я только что приехала.
— Вот именно — только что. А уже кофе пьёшь, судя по голосу.
Наташа поставила кружку на перила.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Голос у тебя такой. Расслабленный. Ты когда кофе пьёшь, всегда чуть медленнее говоришь.
— Мама, ты серьёзно?
— Я тебя двадцать лет слушаю, Наташа! Могу я знать, когда дочь кофе пьёт?
Рыжий кот перепрыгнул через доску в заборе и скрылся.
— Позвони Коле, — сказала мать.
— Зачем.
— Не зачем, а потому что — муж. Пусть приедет, поможет. Там крыльцо надо посмотреть, вторая ступенька — я ещё в августе говорила, что качается. Мужчина должен это делать, не ты.
— Я сама посмотрю ступеньку.
— Ты!
— Я, мама.
— Господи. — Светлана Борисовна помолчала. — Наташа, вы поругались?
— Нет.
— Не ври матери.
— Мама.
— Скажи мне. Я же не чужая. Что случилось-то? Из-за чего?
Наташа встала, прошла по веранде до угла. Доска под ногой скрипнула.
— Не из-за чего. Просто так бывает.
— Просто так не бывает! Просто так только хорошее бывает — само! А плохое — это всегда из-за чего-то. Он тебя обидел?
— Нет.
— Ты его обидела?
— Мама, прекрати.
— Наташа, я была замужем тридцать два года. Я понимаю, что такое — молчать и делать вид, что всё хорошо. Это самое страшное. Когда молчите — это хуже, чем когда кричите.
Наташа смотрела на сад. Яблони стояли чёрные, в них ещё не было ни листочка, только на одной ветке что-то набухало — едва заметное, бледно-зелёное.
— Он сказал, что устал, — произнесла она наконец.
Мать не перебила. Это было неожиданно.
— Устал — от чего?
— Не знаю. Он просто сказал: устал. И всё. И мы три дня не разговариваем.
Светлана Борисовна приехала в два часа.
Наташа услышала, как скрипит калитка, и вышла на крыльцо — и вот мать шла по дорожке в своей старой бежевой куртке, с пакетом в каждой руке.
— Мама, ты что...
— Пирожки привезла, — сказала Светлана Борисовна, поднимаясь на ступеньку. — С капустой. Ты с утра ела вообще?
— Ела.
— Что ела? Кофе — это не еда. — Она прошла мимо Наташи в дом, поставила пакеты на стол. — Где тут у нас чайник?
— Мама, зачем ты приехала?
— Ты одна тут сидишь. — Светлана Борисовна нашла чайник, открыла кран. — Участок посмотрю заодно. Ступеньку эту проверю. — Она наполнила чайник и поставила на плиту. — И вообще, имею я право приехать на свою дачу?
— Это не твоя дача, мама. Она оформлена на меня.
— Потому что я сама так решила! Чтобы не переоформлять потом. А то знаешь, как это всё тянется — бумаги, очереди... — Она достала из пакета свёрток с пирожками. — Садись.
Наташа села.
Мать не смотрела на неё — раскладывала пирожки на тарелку, поправляла, снова поправляла.
— Он так и сказал? Просто устал?
— Просто устал.
— И ничего больше?
— Ничего.
Светлана Борисовна поставила тарелку на стол. Придвинула к Наташе.
— Ешь.
— Я не хочу пирожков.
— Ешь, говорю.
Наташа взяла пирожок. Откусила. Капуста была с яйцом — так, как мать делала всегда, как делала бабушка до неё.
— Твой отец один раз тоже сказал, — начала Светлана Борисовна. Она стояла у окна, смотрела в сад. — Мы лет пятнадцать женаты были. Говорит: Света, я устал. Я тогда на него накричала. Ты, говорю, устал?! А я, по-твоему, не устала?! Я двоих детей тяну, работаю, варю-стираю — и не устаю?!
— Мама...
— Погоди. — Она не обернулась. — Он ушёл тогда. Прямо из-за стола встал и ушёл. Я думала — всё. Конец. Ночью лежу, не сплю, придумываю уже, как буду одна, куда пойду... — Светлана Борисовна коротко засмеялась. — Он в гараж пошёл. Просто сидел там в темноте, один. Я утром пришла — сидит, курит. Я говорю: Паша, что случилось? А он говорит: Ничего. Просто устал, что всегда всё сам. Что никто не спросит.
Наташа опустила пирожок.
— Он не говорил, что устал от меня, — продолжала мать. — Он устал, что его не слышат. Что крутится, старается — и молчат. Даже спасибо не скажут.
За окном ветер качнул ветки яблони.
— Ты последний раз когда ему говорила спасибо? — спросила Светлана Борисовна.
Наташа не ответила.
— Вот.
— Мама, это не так просто.
— Я знаю, что не просто. — Она наконец обернулась. — Простое — оно только в кино. А в жизни — трудно. И всегда трудно. И всё равно надо.
Чайник начал закипать.
— Я не знаю, как с ним говорить, — сказала Наташа. — Я пробовала. Он закрывается. Я говорю — он молчит. Или уходит.
— А ты про трубу ему говорила?
— Что?
— Про трубу. — Светлана Борисовна сняла чайник с огня. — Что течёт. Что надо приехать.
— Нет. Я сама решила.
— А вот и зря. — Она разлила кипяток по кружкам. — Мужик должен быть нужен. Понимаешь? Не просто так — рядом сидеть. А нужен. Чтобы чувствовал: без него не справятся. Ты когда сама всё — он лишний. А лишним быть — это и есть устал.
Наташа смотрела на мать.
— Ты позвони ему, — сказала Светлана Борисовна. — Скажи: Коля, тут ступенька шатается, не знаю, что делать, приедь. И всё.
— Это же неправда.
— Наташа. — Мать поставила кружку перед ней. — Иногда неправда — это просто дверь. Главное — что за ней.
Коля приехал в четыре.
Наташа услышала машину ещё с веранды — он въехал прямо к калитке, хлопнул дверцей, шёл быстро, чуть сутулясь, как всегда.
— Где ступенька? — спросил он вместо здравствуй.
— Вот. — Наташа показала на вторую снизу.
Он присел, потрогал, покачал.
— Гвоздь вылез. Есть молоток?
— В сарае.
Он пошёл в сарай. Нашёл молоток, нашёл гвоздь, прибил ступеньку — три удара, и готово. Встал, потопал, проверяя.
— Держит.
— Спасибо, — сказала Наташа.
Он поднял на неё взгляд. Молчал.
— Коля. Я... — Она не договорила сразу. — Я рада, что ты приехал.
Он смотрел на неё. Потом посмотрел на сад — на яблони, на мокрую землю, на старую скамейку у забора, которую они купили на первый год после свадьбы.
— Светлана Борисовна позвонила, — сказал он.
— Я знаю.
— Сказала, что ты одна тут с трубой не справляешься.
— Я знаю.
Пауза.
— Труба-то как? — спросил он.
— Сухо. Само прошло.
Он усмехнулся — чуть, краешком.
Светлана Борисовна вышла на веранду с тарелкой пирожков.
— Коленька! Давай за стол, я чайник поставлю.
— Спасибо, Светлана Борисовна.
— Что спасибо — садитесь оба. Дача сама себя не открывает, правда же? — Она поставила тарелку и ушла обратно в дом, не оглядываясь.
Наташа и Коля остались на крыльце.
Солнце уже шло к горизонту, и свет стал горизонтальным, длинным — он ложился вдоль грядок, вытягивал тени от яблонь.
— Пойдём? — сказал Коля.
— Пойдём, — сказала Наташа.
Они зашли в дом. Дверь за ними не хлопнула — просто закрылась тихо, как закрывается то, что ещё не кончилось.