Пересолила

— Есть это невозможно!

Вадим отодвинул тарелку так резко, что суп выплеснулся на скатерть. Белую, которую Галина крахмалила с утра.

— Ты вообще думаешь, что делаешь? Или просто руки из задницы растут?

Галина стояла у плиты с половником. Молчала. Смотрела, как бурое пятно расплывается по льняной ткани.

— Я только спросила, не хочешь ли ты...

— Ничего ты не спросила! Ты опять витала где-то в своих облаках, пока я пришёл с работы голодный!

Двадцать два года. Двадцать два года она варила этот борщ. Свекровь лично научила — сначала обжарить морковь с луком, потом томат, и только в конце свёклу. Галина помнила каждый шаг. Но сегодня телефон зазвонил в середине, когда она уже тянулась к солонке. Дочь звонила, Наташка. Говорила что-то про детский сад, про Димочку, который опять не хотел есть кашу.

— Вадим, я отвлеклась. Просто позвони...

— Ты всегда отвлекаешься! — он встал, стул скрипнул по линолеуму. — Всегда найдётся причина. То Наташка, то телевизор, то соседка твоя драгоценная.

Галина положила половник на подставку. Аккуратно, чтобы не капнуло. Привычка за двадцать два года.

— Вадим...

— Знаешь что? — он уже шёл в коридор, на ходу расстёгивая рубашку. — Я поеду к матери. Хоть нормально поем.

Входная дверь. Хлопок.

Галина постояла. Потом взяла его тарелку, понесла к мойке. Вылила. Борщ был действительно солёным — она сама попробовала ещё на плите и поняла. Хотела добавить картошки, разбавить. Не успела.

За окном загудела машина — его серебристая Лада отъезжала со двора.

Она вернулась к столу, налила себе. Попробовала. Да, пересолила. Но не смертельно же. Можно было съесть и промолчать. Или сказать нормально — Галь, что-то с супом. Она бы сразу всё поняла, добавила бы воды, поставила бы ещё картошку вариться.

Но это же не в его правилах — говорить нормально.

Соседка Тамара Николаевна появилась ровно тогда, когда Галина домывала посуду. Позвонила в дверь — коротко, по-свойски.

— Зашла за рецептом твоего пирога, который ты в воскресенье приносила. Мой Серёжа всё уши прожужжал.

Галина посторонилась, пропуская её. Тамара вошла, огляделась, сразу всё поняла — она умела это делать за тридцать лет соседства.

— Опять?

— Суп пересолила.

— И что?

— Уехал к матери.

Тамара сняла куртку, повесила на крючок рядом с Галининым пальто.

— Чай поставь.

Галина поставила.

Они сели на кухне, и Тамара не стала ничего говорить — просто помешивала ложечкой в чашке. За окном уже темнело, фонарь во дворе мигнул и зажёгся.

— Он часто к матери ездит? — спросила наконец Тамара.

— По поводу и без.

— Давно?

Галина подумала.

— Наташка уже в школу пошла, когда я заметила. Значит, лет двенадцать.

Тамара поставила чашку.

— Галь. Двенадцать лет — это не «он к маме ездит». Это что-то другое.

— Я знаю.

— Ну и?

— Ну и что? Дочь, внук. Квартира. Привычка.

За стеной что-то упало у соседей сверху — бабки Нюры внук снова гонял мяч в комнате. Бабка кричала на него так, что было слышно сквозь потолок. Привычный вечерний шум пятиэтажки.

— Привычка — это не жизнь, — сказала Тамара.

Галина встала, поставила чашки в мойку.

— Оставь рецепт напишу, — сказала она. — Пирог простой, там ничего сложного.

Вадим вернулся в половину двенадцатого.

Галина не спала — лежала с книгой, но страницы не читала. Просто держала перед собой, слушала подъезд. Вот лифт загудел. Вот шаги на площадке. Вот ключ в замке.

Он не зашёл в спальню. Прошёл в ванную, потом на кухню — она слышала, как открылся холодильник. Побренчало что-то. Закрылся.

Утром он сидел с кофе и смотрел в телефон.

— Доброе утро, — сказала Галина.

— Угу.

Она поставила сковородку. Яичница — быстро, без разговоров. Он ел, не поднимая глаз от экрана. Она мыла за ним тарелку, когда он уже обувался в коридоре.

— Сегодня поздно, — бросил он. — Не жди.

Дверь.

Галина вытерла руки о полотенце. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне над мойкой — расплывчатое, без деталей. Женщина пятидесяти четырёх лет в халате с выцветшими цветочками.

Она позвонила Наташке сама — обычно ждала, пока дочь объявится.

— Мам? Что случилось?

— Ничего. Просто так. Как Димочка?

— Да носится. Вчера банку с вареньем уронил, малиновое по всему полу. Я его отругала, а он говорит — само упало. Семь лет, а уже адвокат.

Галина засмеялась. По-настоящему.

— Наташ. Ты к нам на выходных приедешь?

Пауза.

— Мам, а папа будет?

— Должен быть.

Ещё пауза. Длиннее.

— Мам, вы опять поругались?

— Суп пересолила.

— Господи. Из-за супа?

— Он уезжал к бабе Тане.

Наташка помолчала. Галина слышала, как на том конце Димочка что-то требовал — кажется, печенье.

— Мам. Я давно хочу спросить. У вас всё нормально? Вообще? Не суп, не ругань — а вот так, в целом?

Галина смотрела в окно. Во дворе старик с четвёртого этажа выгуливал своего рыжего пса. Пёс деловито обнюхивал лавочку.

— Не знаю, — сказала она честно.

В пятницу Вадим пришёл домой в семь. Галина как раз доставала из духовки курицу.

— О, нормально пахнет, — сказал он, заглядывая на кухню.

Это была похвала. По его меркам — почти комплимент.

Галина поставила на стол. Он сел, взял вилку. Попробовал.

— Пересушила.

Она не ответила. Налила себе чаю, села напротив. Смотрела, как он ест — методично, без удовольствия, как будто выполнял работу.

— Вадим. Нам надо поговорить.

— Сейчас?

— А когда?

Он отложил вилку. Посмотрел на неё — впервые за несколько дней по-настоящему посмотрел.

— Ну говори.

— Что происходит с нами?

— Галь, не начинай.

— Я начинаю. Потому что ты уезжаешь из-за супа. Ты не разговариваешь. Ты смотришь в телефон за завтраком. Это не жизнь — это соседство.

Он откинулся на спинку стула.

— Я устаю. Ты понимаешь это слово? Работа, пробки, давление скачет. Прихожу домой, хочу тишины, а не разбора полётов.

— А я? Я не устаю?

— Ты дома сидишь.

Галина поставила чашку на стол — аккуратно, хотя хотелось по-другому.

— Я дома сижу, — повторила она медленно. — Я встаю в шесть. Готовлю. Убираю. Хожу в магазин. Сижу с Димочкой, когда Наташка просит. Стираю твои рубашки. Глажу. Дома сижу.

— Ну и что? Все так живут.

— Вадим. Ты помнишь, когда последний раз спросил, как у меня дела?

Он открыл рот. Закрыл.

— Я серьёзно спрашиваю, — сказала она. — Не про курицу. Не про уборку. Просто — как я.

Молчание. За окном во дворе завелась чья-то машина, прогрелась и затихла.

— Ты нормально, — сказал он наконец.

— Ты не знаешь.

— Галь, к чему ты ведёшь? Хочешь скандал — давай скандал. Хочешь чего-то другого — говори прямо, я не угадываю.

— Я хочу, чтобы ты видел меня. Не кухню, не борщ, не накрахмаленную скатерть. Меня.

Вадим встал. Взял тарелку, понёс к мойке — сам, что случалось нечасто. Постоял спиной.

— Я тебя вижу.

— Нет.

Он обернулся. В его лице что-то дрогнуло — не злость, что-то другое, похожее на растерянность.

— Что ты хочешь, чтобы я делал? Букеты носил? Стихи читал? Мне пятьдесят восемь лет, Галь.

— Я хочу, чтобы ты не уезжал к маме из-за солёного супа.

— Это не из-за супа.

Она посмотрела на него.

— Я знаю, — сказала она тихо. — В этом и проблема.

Он ушёл в комнату. Включил телевизор. Галина убрала со стола, вымыла посуду, вытерла плиту. Всё как всегда. Только внутри что-то сдвинулось — не сломалось, не треснуло, а именно сдвинулось. Как мебель, которую долго не двигали, а потом взяли и переставили.

Баба Таня позвонила в субботу утром.

Галина взяла трубку — Вадим ещё спал.

— Галечка, здравствуй. Вадик у вас?

— Здравствуйте, Татьяна Михайловна. Да, спит.

— Ну слава богу. — Пауза. Странная, с придыханием. — Галечка, мне надо тебе кое-что сказать. Давно надо было, да всё не решалась.

Галина прислонилась к стене в коридоре. За дверью спальни тихо — Вадим спал крепко, всегда.

— Говорите.

— Он не ко мне ездит. Последние месяцев восемь — не ко мне. Я его видела два раза за это время. Позвонит — мама, еду, приезжает, посидит час и уходит. Я думала, ты знаешь. Потом думала — скажу. Потом опять думала...

Галина смотрела на вешалку в коридоре. Его куртка. Её пальто. Наташкин шарф, забытый с прошлого визита.

— Татьяна Михайловна. Вы знаете, куда он ездит?

Долгая пауза.

— Галечка. Я старая. Я, может, и не права. Но у него телефон новый с полгода, и он его от меня вот так держит — баба Таня изобразила что-то, Галина не видела, но поняла. — Ты уж сама разберись, ладно? Я не могу больше молчать. Ты мне как дочь всегда была.

Галина поблагодарила. Нажала отбой.

Постояла в коридоре ещё минуты три. Потом пошла на кухню, поставила чайник. Достала чашку. Насыпала заварки — машинально, привычно.

Вадим вышел в девять. Свежий, в хорошем настроении — суббота, никуда не надо.

— Чай есть?

— Есть.

Он налил себе, сел. Взял телефон.

Галина смотрела на него. На то, как он листает что-то, чуть улыбается краем рта.

— Вадим.

— М?

— Куда ты ездишь по вечерам?

Пауза. Он не поднял глаз сразу — секунда, две. Потом поднял.

— К матери.

— Я сегодня утром говорила с твоей матерью.

Телефон лёг на стол экраном вниз.

— Ну и?

— Она говорит, видела тебя два раза за восемь месяцев.

Тишина в кухне стала другого качества — плотная, как перед грозой. За окном во дворе бабка Нюра кричала на кошку, которая залезла на капот соседской машины. Обычное субботнее утро.

— Галь...

— Не надо, — сказала она. Спокойно, даже сама удивилась. — Не надо вот этого — Галь, ты неправильно поняла, Галь, я объясню. Просто скажи правду. Один раз за двадцать два года — просто правду.

Вадим смотрел на свою чашку.

— Есть человек.

Галина кивнула. Как будто уже знала — и, наверное, знала. Где-то в той части себя, которая не хочет знать, но всё равно знает.

— Давно?

— Год.

— Серьёзно?

Он не ответил. Это тоже был ответ.

Она встала, подошла к окну. Бабка Нюра прогнала кошку, та обиженно уселась на лавочке рядом со стариком с четвёртого этажа. Тот почесал её за ухом.

— Значит, это не из-за супа, — сказала Галина.

— Что?

— Ты уезжал не из-за пересоленного супа. Ты уезжал к ней. А суп был просто... удобно.

— Галь, я не хотел...

— Что? Не хотел, чтобы я узнала? Не хотел делать больно? — она обернулась. — Вадим. Ты делал больно каждый день последние двенадцать лет. Просто по-тихому. Без скандалов. Пересушенная курица, пересоленный борщ — и ты уезжаешь. Очень удобно.

— Это не так.

— А как?

Он молчал. Мял угол полотенца, которое лежало на краю стола.

— Я не знаю, — сказал он наконец, и это прозвучало так неожиданно честно, что Галина на секунду растерялась. — Я не знаю, как получилось. Всё шло само.

— Само, — повторила она. — Двадцать два года — само. Год у неё — само. Всё само.

— Галь, что ты хочешь от меня сейчас?

Она посмотрела на него. На человека, с которым прожила больше половины жизни. На человека, который учил Наташку ездить на велосипеде, который однажды ночью вёз её в больницу с температурой сорок, который умел чинить всё — от розеток до стиральной машины.

И который ездил к другой женщине, пока она крахмалила скатерть.

— Ничего, — сказала она. — Я не хочу от тебя ничего.

Наташка приехала в воскресенье с Димочкой и двумя пакетами продуктов.

Вадима дома не было. Он собрал сумку в субботу вечером — молча, аккуратно, как будто уезжал в командировку. Галина сидела на кухне и слышала, как открываются и закрываются ящики в спальне.

Перед уходом остановился в дверях кухни.

— Я позвоню.

— Хорошо.

— Ты... нормально?

Галина посмотрела на него.

— Иди, Вадим.

Он ушёл. Она налила себе чаю, которому дала уже совсем остыть, и выпила холодным.

Наташка с порога всё поняла — по тишине квартиры, по маминому лицу, по отсутствию папиных ботинок в коридоре.

— Мам.

— Всё нормально. Раздевайся. Димочка, иди руки мойте.

— Нормально! — Наташка поставила пакеты, обняла её. — Мам. Что случилось?

— Папа ушёл.

— Как ушёл? Куда?

— Насовсем, Наташ.

Димочка выбежал из ванной с мокрыми руками, бросился к Галине:

— Баба, я умылся! Мы блины будем?

Галина присела перед ним. Семь лет, рыжий, веснушки — весь в Наташку.

— Будем. Ты яйца умеешь разбивать?

— Умею! Мама говорит, я плохо, но я умею!

— Тогда будешь моим помощником.

Наташка смотрела на неё поверх Димочкиной головы — растерянно, с готовыми слезами. Галина чуть качнула головой: не сейчас.

Они пекли блины вместе. Димочка разбил три яйца — одно удачно, два с осколками, которые пришлось выбирать. Галина не ругала его. Учила, как держать, как стучать об край миски.

— Вот так. Видишь?

— Вижу! Баба, я сам!

— Сам.

Наташка молчала, пока Димочка не убежал с блином к мультикам в комнату. Тогда села, положила руки на стол.

— Мам. Это из-за той истории с супом?

— Нет.

— А из-за чего?

Галина сложила полотенце. Подумала.

— Из-за двенадцати лет, — сказала она. — Суп был последний.

Наташка заплакала — тихо, по-взрослому. Галина погладила её по руке.

— Не надо. Всё уже.

— Как всё? Мам, вы столько лет...

— Вот именно. Столько лет.

За окном начинался дождь — мелкий, осенний, по стеклу потекли кривые дорожки. Из комнаты слышался Димочкин смех — там что-то смешное происходило в мультике.

Галина встала, налила себе свежего чаю. Горячего на этот раз. Выпила медленно, глядя в окно на мокрый двор.

— Знаешь, что я сегодня утром сделала? — сказала она.

— Что?

— Выбросила ту скатерть. Белую, льняную. Я её каждую неделю крахмалила.

Наташка смотрела на неё.

— Зачем?

Галина поставила чашку.

— Не знаю. Показалось — пора.

Из комнаты прибежал Димочка с пустой тарелкой.

— Баба! Ещё блин можно?

— Можно, — сказала Галина. — Садись, сейчас принесу.

Она взяла со сковородки блин, положила на тарелку. Добавила варенье — малиновое, то самое, которое он недавно разлил.

Димочка схватил тарелку, умчался обратно.

Наташка вытерла глаза, посмотрела на мать.

— Мам. Ты как?

Галина подумала. По-настоящему подумала, не как обычно — нормально, всё хорошо.

— Не знаю ещё, — сказала она наконец. — Спроси через месяц.

За окном дождь припустил сильнее. Галина взяла тряпку, вытерла каплю, которая попала на подоконник через форточку.

Тряпка была старая, вафельная, края обтрепались.

Надо будет купить новую.