— Мама, ты что, серьёзно? — Ксения поставила чашку на стол так, что чай плеснул на клеёнку. — Ты подписала дарственную на Лёшку?!
Валентина Николаевна сидела у окна, не оборачиваясь. За стеклом мела мокрая крупа, облепляя карниз серой кашей.
— Мой дом, моё дело.
— Да ты понимаешь, что он тебя выставит?! — Ксения шагнула ближе. — Через год, от силы через два — и на улицу!
— Лёша не такой.
— Лёша не такой! — повторила Ксения, и в голосе появилось что-то острое, режущее. — Мам. Ты его последний раз когда видела? На Новый год? Он даже на день рождения не приехал!
Валентина Николаевна наконец повернулась. Лицо спокойное, закрытое — такое бывает у людей, которые всё уже решили и больше не собираются обсуждать.
— Он работает.
— Он в Краснодаре с новой женой живёт и в ус не дует! А ты ему — квартиру!
— Это моя квартира.
— Была твоя!
Ксения стянула куртку, бросила на спинку стула. Три часа на электричке, потом на автобусе, потом ещё пешком через весь этот промозглый дворик — и вот она стоит здесь, в кухне, где ничего не изменилось за двадцать лет: те же занавески в мелкий горошек, тот же холодильник с магнитиками, та же мамина спина у окна.
— Когда это случилось?
— В четверг.
— В четверг! — Ксения уставилась в потолок. — А я узнаю в субботу от тёти Нины, случайно, потому что ты ей проговорилась!
— Я не проговорилась. Я рассказала.
— А мне не рассказала!
— Ты бы не поняла.
Это было сказано ровно, без злобы — что делало фразу ещё обиднее.
— Не поняла бы, — повторила Ксения тихо. — Значит, Лёша понял бы. Лёша, который звонит раз в два месяца и то чтобы спросить, не надо ли чего переслать из Москвы.
— Он присылал деньги.
— Когда последний раз присылал?
Валентина Николаевна промолчала.
— Мам. Я к тебе каждые три недели. Картошку таскаю, унитаз чинила сама, потому что сантехник запросил четыре тысячи. Давление меряю, в аптеку хожу. А ты ему — квартиру.
— Ты замужем. У тебя есть муж, есть квартира. А Лёша...
— Лёша здоровый мужик сорока двух лет!
— У него ипотека.
— У меня тоже ипотека! — крикнула Ксения и тут же зажала рот ладонью.
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел ровно и монотонно, как всегда.
Валентина Николаевна встала, прошла к плите, начала переставлять кастрюли — одну на другую, потом обратно. Руки двигались сами, привычно, без смысла.
— Нотариус говорит, договор чистый, — сказала она наконец.
— Я не про нотариуса.
— А про что?
Ксения смотрела на мать. На согнутую спину, на серый пучок волос, на тапочки, стоптанные с внутренней стороны. Ей вдруг стало страшно — не за квартиру, за что-то другое.
— Он тебя попросил? — спросила она осторожно.
Пауза была слишком длинной.
— Он сказал, что присмотрит.
— Присмотрит, — повторила Ксения. — Из Краснодара.
Лёша приехал через неделю — неожиданно, без звонка, с большой сумкой и широкой улыбкой.
— Мать! — он обнял Валентину Николаевну прямо в дверях, закружил, как в детстве. — Ты похудела, что ли?
— Да иди ты, — отмахнулась та, но покраснела от удовольствия.
Ксения сидела на кухне. Она приехала утром, ещё не знала, что брат тоже объявится. Увидела его и не поздоровалась — просто взяла чашку и отвернулась к окну.
— Ксюх, привет, — сказал Лёша.
— Привет.
— Ты что, не рада?
— Очень рада. Садись, я уйду.
— Да погоди ты! — он поставил сумку, сел напротив. Лицо открытое, чуть загорелое — черноморский воздух, курортный вид. — Ты злишься, что ли?
— Нет.
— Ксюх.
— Лёш. — Она наконец посмотрела на него. — Ты зачем приехал?
— Проведать маму.
— Проведать. После дарственной.
Он не отвёл взгляд — это она отметила. Смотрел спокойно, даже с лёгкой укоризной.
— Ты что думаешь, я маму объехал?
— А что я должна думать?
— Что это мамино решение! — он повысил голос, и Валентина Николаевна, гремевшая посудой у раковины, притихла. — Она сама предложила, я даже не просил!
— Правда? — Ксения поставила чашку. — Совсем не просил? Ни разу не намекнул, что ипотека давит, что в Краснодаре тяжело, что жить негде?
— Это правда!
— Правда, что давит?
— Правда, что я не просил!
— Лёш. Ты умный человек. Ты знаешь, как это работает. Ты не просишь — ты просто говоришь. А мама слышит.
Он замолчал. Взял со стола солонку, покрутил в руках.
— Я присмотрю за ней.
— Из Краснодара.
— Я могу переехать.
— Можешь. — Ксения встала, начала застёгивать куртку. — Когда?
Он не переехал — но остался на три дня. Ходил с матерью в магазин, починил полку в коридоре, которая висела криво уже года четыре. Валентина Николаевна светилась.
Ксения звонила вечером.
— Мам, полка — это хорошо. Только полка — это не уход.
— Ты завидуешь.
— Чему?
— Что он приехал. Что я рада.
— Мама, я рада, что ты рада. Я не рада, что ты отдала квартиру человеку, который живёт в другом городе.
— Он говорит, переедет.
— Он говорил, что будет звонить каждую неделю. Сколько это продолжалось?
Пауза.
— Три недели, — сказала Валентина Николаевна.
— Вот.
Лёша уехал в воскресенье, снова с улыбкой, снова с объятиями. Оставил продукты, оставил деньги — пять тысяч на тумбочке. Валентина Николаевна пересчитала дважды, убрала в комод, к документам.
А в среду позвонил и попросил прописать его жену.
— Временно, — сказал он. — Маринке надо по работе, там какие-то документы, московская прописка нужна. Всего на полгода.
Валентина Николаевна не сразу поняла.
— Какая прописка? У меня же прописка...
— Ну и у неё будет. Это ж не выписка, мам. Просто бумажка.
Она не ответила. Положила трубку и долго сидела в коридоре на скамеечке, которую сама притащила с дачи — узкой, неудобной, с облупившейся зелёной краской.
Ксения узнала от тёти Нины — снова.
Приехала на следующий день, без звонка.
— Ты отказала? — спросила она с порога.
— Я не знаю ещё.
— Мама!
— Он сказал, бумажка. — Валентина Николаевна потирала руки — привычка, которая появилась после того, как умер отец. — Может, правда бумажка?
— Мама. Он уже взял квартиру. Теперь хочет прописать жену. Следующий шаг — ты знаешь сама.
— Он не такой.
— Ты уже говорила.
— Я его растила!
— Я знаю, — сказала Ксения, и голос её впервые за все эти дни не был острым — просто усталым. — Мам. Я тоже знаю, что ты его растила. Что он младший. Что ты всегда хотела ему помочь больше, потому что он у тебя какой-то неприкаянный вечно. Я понимаю. Но квартира — это уже не помощь. Это всё.
Валентина Николаевна поджала губы.
— Ты хочешь, чтобы я поругалась с сыном.
— Я хочу, чтобы ты позвонила юристу.
Лёша приехал снова через две недели — на этот раз с Мариной.
Ксения тоже была. Случайно — или нет.
Марина оказалась крашеной блондинкой лет тридцати пяти, в белой пуховой куртке и с таким видом, будто делала всем одолжение уже самим своим появлением. Зашла, огляделась — не грубо, но как смотрят на вещи, которые достались по наследству и ещё не разобрали.
— Уютно, — сказала она.
Ксения не ответила.
Лёша поставил на стол торт. Валентина Николаевна пошла за чайником. Марина прошлась по комнате, остановилась у окна.
— Тут можно переделать, — сказала она Лёше вполголоса. — Снести эту стенку, будет вообще другой вид.
— Это несущая, — сказала Ксения.
Марина обернулась, как будто только сейчас заметила её.
— Ты архитектор?
— Нет. Но несущую стену вижу.
— Ксюх, — сказал Лёша предупреждающе.
— Что?
— Не начинай.
— Я только сказала про стену.
— Ты не про стену.
— Хорошо. — Ксения встала. — Не про стену. Лёш, ты документы принёс?
— Какие документы?
— На прописку.
Пауза. Марина переглянулась с Лёшей.
— Мам, — сказал он, повернувшись к Валентине Николаевне, которая несла чайник из кухни, — мы же договорились?
— Я не договаривалась, — сказала та тихо.
Все замолчали.
Валентина Николаевна поставила чайник, руки у неё не дрожали — Ксения смотрела специально.
— Я подумала, — сказала она. — Я не буду прописывать. Никого.
— Мам, — начал Лёша, и голос его изменился — стал чуть жёстче, чуть менее сыновним. — Это же формальность. Маринке просто надо...
— Слышала уже.
— Ты что, ей не доверяешь? — Он кивнул на Ксению. — Из-за неё, что ли?
— При чём тут я? — сказала Ксения.
— Ты приехала специально.
— Да. Специально. Потому что в прошлый раз тоже приехала специально — когда узнала про дарственную от тёти Нины, потому что мама не сказала.
— Потому что знала, как ты отреагируешь!
— Как я отреагировала?!
— Вот так!
Марина кашлянула. Взяла сумку, будто собираясь уходить — но осталась.
— Лёша, — сказала она, — может, не сейчас.
— Нет, сейчас! — он встал. — Мам, ты понимаешь, что я вам помогаю? Что я ипотеку плачу, что у меня своих проблем выше крыши?
— Понимаю, — сказала Валентина Николаевна.
— Тогда почему?
— Потому что это мой дом, — она посмотрела на него, и что-то в её лице наконец сдвинулось, стало другим — не закрытым, а просто старым и немного усталым. — Был мой. Теперь твой. Но пока я в нём живу, я сама решаю, кого прописывать.
— Юридически ты уже не можешь...
— Лёш, — сказала Ксения очень тихо. — Замолчи.
— Что?!
— Ты только что сказал матери, что она юридически не может решать в собственной квартире. Ты слышишь себя?
Он открыл рот. Закрыл.
Марина уже стояла у двери.
— Я подожду внизу, — сказала она и вышла, не попрощавшись.
Лёша стоял посреди комнаты. Торт на столе. Нетронутый чайник. Валентина Николаевна смотрела на сына так, как смотрят, когда долго не хотели видеть — и наконец увидели.
— Лёш, — сказала она, — ты езжай.
— Мам...
— Езжай. Нам надо поговорить с Ксюшей.
Он уехал.
Долго не звонил — две недели, потом три. Ксения считала, хотя говорила себе, что не считает.
Валентина Николаевна позвонила юристу сама — взяла номер у соседки Нины Ивановны, у которой тоже была своя история с дарственной, только закончившаяся хуже.
— Я хочу понять, что теперь, — сказала она юристу. — Если он захочет продать.
Юрист объяснил. Долго, с терминами. Валентина Николаевна записывала в тетрадку — ту самую, в клетку, куда раньше вписывала рецепты.
Ксения приехала в субботу — как обычно. Привезла картошку, мандарины, какие-то таблетки от давления.
— Ты завтра здесь?
— Да, — сказала мать. — Никуда не тороплюсь.
Они пили чай. Занавески в горошек. Холодильник гудел.
— Позвонит, — сказала Ксения.
— Знаю.
— И что скажешь?
Валентина Николаевна подумала. Взяла мандарин, начала чистить — аккуратно, как она всё делала, дольку за долькой.
— Скажу, что рада слышать.
Ксения посмотрела на мать.
— И всё?
— А что ещё, — сказала та. — Он мой сын. Глупый, жадноватый, с женой своей непростой. Но мой.
Она положила дольку мандарина на блюдце — отдельно, как всегда делала для детей, когда они были маленькими.
— Только квартиру обратно не отдам, — добавила тихо.
— Это уже не получится, мам.
— Я знаю. — Она помолчала. — Тогда не пропишу. Это моё последнее.
За окном кто-то чистил снег — скрежет лопаты по асфальту, ровный и терпеливый. Ксения взяла мандарин с блюдца.
Больше они о дарственной не говорили.