Начиналось всё, как в дешёвом любовном романе, которые Маргарита любила читать по вечерам, закутавшись в плед и прихлебывая чай. Только вот финал у этой истории оказался не хэппи-эндом, а настоящей драмой, где места счастью не осталось вовсе.
Вера — так звали ту самую девушку — появилась в их городке Богородицкое, когда ей не было и семнадцати. Она была худая, длинноногая, с копной рыжих волос, которые на солнце горели так ярко, что бабки крестились и шептались: «Огненная, беды от таких жди». Вера смеялась над этими разговорами, а потом встретила Артема, и жизнь её завертелась с такой скоростью, что дух захватывало.
Артем был старше на год, жил через три улицы, учился в том же одиннадцатом классе и сначала они даже не смотрели друг на друга. Он — серьезный, замкнутый, с тяжелым взглядом исподлобья, она — заводная, громкая, собирающая вокруг себя шумные компании. Но как это часто бывает, противоположности не просто притягиваются — они врезаются друг в друга с силой встречных поездов.
— Слушай, рыжая, а пойдем сегодня на озеро? — спросил он её однажды майским вечером.
Вера тогда удивилась, прищурилась хитро, губы поджала:
— Ты это мне, что ли, Соколов? А я думала, ты только с математичкой разговаривать умеешь да с учебниками своими. Смотрю, словарный запас у тебя богаче, чем я думала.
— Не хочешь, как хочешь, — Артем уже развернулся, чтобы уйти, но Вера схватила его за рукав куртки.
— А кто сказал, что не хочу? Ты спросил нормально? Спроси, как положено.
— Вера, пойдем с нами сегодня на озеро, — повторил он, и в голосе его уже не было отстраненности, появилась робость, от которой Вера возликовала.
— Пойдем, — ответила она просто.
Маргарита невзлюбила Веру с первого дня, как та переступила порог их дома. Стояла на крыльце, руки в боки, и смотрела, как сын ведет эту рыжую за руку, как улыбается ей.
— Мам, это Вера, — сказал Артем, и в голосе его было столько счастья, что Маргарита едва сдержалась, чтобы не выплеснуть на них ведро с помоями.
— Вижу, что Вера, не слепая, — ответила она, окидывая девушку таким взглядом, будто та была не гостьей, а заразой, которую несет в их в дом. — Проходи, раз уж пришла. Только у нас ужин не для гостей.
— Я сыта, Маргарита Петровна, спасибо, — тихо ответила Вера.
Вечер прошел тяжело, с натянутыми улыбками и длинными неловкими паузами. Маргарита не отводила от Веры глаз, будто та могла украсть что-то из дома или, что еще хуже, уже украла — её сына, его сердце, его будущее, которое мать расписала по пунктам: институт, работа, хорошая жена с приданым, а не какая-то рыжая нищенка без роду и племени.
— Вера, а кем родители твои работают? — спросила она, когда подала на стол компот из сухофруктов, такой кислый, что у девушки свело скулы.
— Мама на почте, отца нет, он ушел, когда мне семь было, — ответила Вера, и в голосе её не было ни капли стыда, только констатация факта.
— А-а-а, ну понятно, — протянула Маргарита Петровна, и в этом «понятно» было столько презрения, что Артем возмутился.
— Мам, хватит! Она гостья, веди себя прилично.
— Это я-то неприлично себя веду? Это я?! — Маргарита вскочила, едва не опрокинув компот. — Ты посмотри на себя! С кем ты связался! Она из тебя веревки вьет, а ты и рад стараться! У нас планы были, Артем! А ты с какой-то…
— Маргарита Петровна, — Вера встала, одернула юбку, — я понимаю ваше беспокойство. Но я из Артема веревки вить не буду. Мы просто любим друг друга. Если я вам не нравлюсь... что ж, я не буду больше приходить к вам в дом.
Она вышла, и Артем побежал за ней. Маргарита осталась сидеть за столом, сжимая в кулаке ложку, и чувствовала, как внутри разгорается пламя злобы.
Они продолжали встречаться. Маргарита не разговаривала с сыном, если тот заводил речь о Вере, переводила разговор на другие темы или просто уходила в свою комнату и включала телевизор на полную громкость. Вера не переступала порог её дома, но все знали, что они встречаются, и половина бабок уже гадали, когда же будет свадьба.
— Никогда, — отрезала Маргарита в очереди за хлебом, когда соседка Зинаида завела разговор о молодых. — Не бывать этому. Мой сын не для того учился, чтобы на дочке почтальонши жениться. У него будущее должно быть, а с этой он в той же грязи и останется.
— Рита, ну зачем ты так? Девка хорошая, видная, Артем-то без ума от неё, — пыталась урезонить её Зинаида, но Маргарита только рукой махнула.
— Хорошая? А вы видели, как она на мужиков смотрит? Эта и через забор перемахнет, если надо будет. Моему только голову заморочила, а сама… Тьфу!
Слухи по поселку расползались быстро, и Вера, конечно, всё слышала. Плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы мать не слышала, но Артему ничего не говорила. Только однажды, когда они сидели на лавочке у клуба, и он спросил, почему она такая грустная, Вера не выдержала.
— Твоя мать меня ненавидит, — сказала она, глядя куда-то в сторону, на танцплощадку, где местные подростки уже начинали собираться. — Говорит, что я нищенка и тебя таким же сделаю. Артем, может, правда хватит? Может, не надо нам всего этого?
— Ты чего, рыжая? — он взял её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Ты это серьезно? Ты из-за её слов готова от меня отказаться?
— Я не хочу, чтобы ты с матерью ссорился, — прошептала Вера, и глаза её наполнились слезами. — Она у тебя одна, а я… я переживу.
— Дура ты, — с нежностью сказал Артем. — Никуда я от тебя не денусь. Ни мать, никто другой не решает, с кем мне жить. Только мы с тобой решаем. Поняла?
Она кивнула, и они больше не возвращались к этому разговору.
Когда Артем не поступил в институт, Маргарита Петровна восприняла это как личное поражение. Она не разговаривала с сыном, а когда тот попытался объяснить, что провалил экзамены из-за волнения, только усмехнулась зло:
— Волнение у него, видите ли! Из-за этой рыжей всё! Она тебе мозги выела, учебу забросил, теперь в армию пойдешь, как последний дурак!
— Мам, ну при чем здесь Вера? Я сам виноват, не подготовился, — пытался возражать Артем, но Маргарита уже ничего не слышала.
— В армию так в армию, — сказала она, поджав губы. — Может, там из тебя дурь выветрится. А эта твоя… пусть ждет. Если дождется, конечно. Девки нынче не верные, как кошки гулящие.
Артем скрипел зубами, но молчал. Скандалить перед армией не хотелось, да и Вера просила не обострять.
Перед отправкой они встретились у клуба, и Артем говорил так, будто они расставались навсегда, хотя знал, что всего два года и он вернется. И всё будет хорошо.
— Вера, ты меня дождись, — сказал он, держа её за руки, чувствуя, как дрожат её пальцы. — Я вернусь, устроюсь на работу, на заочное пойду, и мы поженимся. Самую лучшую свадьбу закатим, чтоб все ахнули. Ты главное — жди. Обещаешь?
— Обещаю, Артем, — Вера плакала, и слезы капали на их сцепленные руки. — Я буду ждать, сколько надо. Только ты пиши мне, каждую неделю пиши, хорошо?
— Каждую неделю, — он поцеловал её в лоб, в мокрые щеки, в губы. — И ты мне пиши. Я без твоих писем пропаду там.
Она смеялась сквозь слезы, кивала, и верила, и ждала.
Первые месяцы службы были для Веры самыми тяжелыми. Письма от Артема приходили каждую неделю, иногда чаще, и она перечитывала их по десять раз, чувствуя на бумаге запах его рук, слыша его голос между строк. Он писал о казарме, о дедовщине, о том, как они с сослуживцами подшучивали над сержантами, и в конце каждого письма были слова: «Я тебя люблю, рыжая. Жди меня».
И она ждала. Писала ответы на линованных тетрадных листах, рассказывала о том, как работает на почте вместе с матерью, о том, что купила новые сапоги и думает о нем каждый день. И каждое письмо заканчивала: «Я тебя тоже люблю, Соколов. Возвращайся скорее».
Удивительно, но именно в эти месяцы отношения с Маргаритой наладились. Вера сама не поняла, как это произошло. Может, женщина соскучилась по сыну, может, увидела, как Вера верно ждет, и смягчилась. Началось всё с того, что мать Артема остановила её на улице и спросила, не писала ли Вера Артему на этой неделе, не случилось ли чего.
— Я тоже письмо отправила, — сказала она, и голос её был уже не таким резким, как раньше. — Боюсь, не доставят вовремя, погода-то какая, дороги замело.
— Думаю, дойдет, Маргарита Петровна, — ответила Вера, и улыбнулась ей впервые за долгое время. — Я тоже отправила вчера.
— Ну, давай тогда вместе и ждать будем, — неловко предложила Маргарита Петровна, и Вера согласилась.
С этого дня Вера стала заходить в гости к матери Артема. Сначала на пять минут, потом на полчаса, а потом они уже сидели до вечера, пили чай, вспоминали Артема, говорили о будущем. Маргарита даже начала называть Веру по имени, без того презрительного оттенка, который был раньше.
— Вера, а ты думала о свадьбе? — спросила она однажды, когда они перебирали старые фотографии. — Как себе представляешь?
— Честно? Я вообще мало об этом думала, — призналась Вера. — Главное, чтобы Артем вернулся здоровым, а остальное… остальное как-нибудь само сложится.
— Эх, молодежь, — вздохнула Маргарита Петровна. — А вы собираетесь здесь остаться или уедете?
— Наверное, уедем, — неуверенно ответила Вера. — Артем же работать хочет, учиться. В большом городе возможностей больше.
Маргарита помрачнела, но промолчала. Сказала только:
— Что ж, может, и правда. Вам виднее.
После этого Маргарита достала с антресолей маленькую шкатулку из темного дерева, долго копалась в ней, а потом выложила на стол кольцо. Тонкое, серебряное, с маленьким аметистом, который тускло светился в вечернем свете.
— Это бабушкино кольцо, — сказала женщина, и голос её дрогнул. — Передавалось из поколения в поколение. Должно было перейти к Артему, а потом его жене. Я хочу, чтобы ты его носила. Когда он вернется, я сама тебе его подарю, официально, при всех.
— Маргарита Петровна, — Вера смотрела на кольцо и не могла поверить. — Это же… это же слишком дорогой подарок. Я не могу… я ещё ничего не сделала, чтобы заслужить…
— Дурочка, — женщина усмехнулась, но беззлобно. — Ты уже сделала главное — ты любишь моего сына и ждешь его. Я вижу, как ты по нему тоскуешь, как письма его перечитываешь. У меня такой любви не было никогда. С отцом Артема мы… ну, скорее, по привычке жили, чем по любви. А у вас настоящее. Я это чувствую.
Вера ушла домой в полном смятении, неся в кармане куртки кольцо, которое Маргарита Петровна всё-таки всучила ей:
— Возьми пока, носи, если хочешь. Если нет, пусть лежит. Когда будет готова, наденешь. Я подожду.
Она ждала, Вера носила кольцо на цепочке под одеждой, и ей казалось, что жизнь налаживается. Артем служил, писал письма, они строили планы, и всё шло к счастливому финалу.
Но финал этот разбился в одну ночь.
На танцах в клубе, куда Вера заглянула после работы, к ней подошел незнакомый молодой мужчина. Дорогой парфюм, кожаная куртка, уверенная улыбка. Представился Денисом, сказал, что из Москвы, приехал погостить к дяде, ищет, где можно развеяться.
— Девушка, позвольте вас пригласить, — сказал он, и голос его бархатным. У Веры подкосились ноги. Не от страха, нет, от чего-то другого, того самого, о чем пишут в романах, которые читала Маргарита Петровна.
— Я не танцую, — ответила Вера, но голос её прозвучал неуверенно.
— Не танцуете? Или не со мной? — улыбнулся Денис, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Вера забыла, как дышать.
Они танцевали весь вечер, потом вышли на улицу, потом он провожал её до дома, и она слушала его рассказы о Москве, о квартире в центре, о работе, о путешествиях, и ей казалось, что она попала в другую жизнь, ту, о которой даже мечтать не смела.
— Вера, — сказал Денис, когда они стояли у её калитки, и в темноте горели его глаза, — ты невероятная. Я таких, как ты, не встречал. В Москве, все какие-то… пластмассовые. А ты живая, настоящая.
— Меня ждут, — выдохнула Вера, и рука её невольно коснулась груди, где под одеждой висело на цепочке кольцо с аметистом. — У меня есть любимый человек. Он в армии.
— Любимый, — Денис усмехнулся. — Вера, а ты уверена, что любишь? Или тебе просто кажется, что должна любить, потому что все вокруг ждут?
Вера не нашлась, что ответить.
Через две недели она уехала в Москву. Собрала сумку, оставила матери записку, и уехала с Денисом. Она не написала Артему, не объяснилась, не попрощалась. Просто исчезла, как будто её и не было никогда.
Первые месяцы в Москве были для Веры счастьем. Квартира на Профсоюзной, уютная, теплая, с высокими потолками и большими окнами. Денис водил её по ресторанам, дарил цветы, возил на своей машине по ночной Москве, и она чувствовала себя принцессой из сказки. Она работала продавцом в бутике неподалеку, зарабатывала больше, чем в своем городке за полгода, и ей казалось, что она наконец-то дышит полной грудью.
Но совесть её мучила. По ночам она вспоминала Артема, его письма, его обещания, его лицо, когда он просил её ждать. Она знала, что предала его, и это знание сидело в ней занозой, которую нельзя было вытащить.
— Денис, — сказала она однажды вечером, когда они лежали в постели, и за окном шумел город, — я должна тебе кое-что рассказать.
— О том парне в армии? — спросил он спокойно, и Вера вздрогнула. — Я знаю, Вер. Ты во сне его имя называла.
— И ты молчал?
— А что я должен был делать? Ревновать? Скандалить? Ты со мной, ты здесь, ты меня выбрала. Это главное.
— Я должна ему написать, — решилась Вера. — Объяснить всё. Чтобы он не ждал больше.
— Напиши, — пожал плечами Денис. — Только будь готова к тому, что он не поймет. Мужики такие вещи не прощают.
Сначала Вера написала письмо Маргарите Петровне. Долго мучилась, переписывала по десять раз, но в итоге отправила. В письме она просила прощения, объясняла, что не смогла больше ждать, что её сердце теперь принадлежит другому, что она не хотела никого обидеть, но так сложилось. Ответа не было.
Тогда она написала Артему. Это было самое тяжелое письмо в её жизни. Руки дрожали, строчки прыгали, и она не знала, как подобрать слова, чтобы не сделать ему еще больнее.
«Артем, прости меня, ради Бога, — писала она, и слезы капали на бумагу, расплываясь чернилами. — Я не смогла дождаться. Я встретила другого человека, и я полюбила его. Это не оправдание, я знаю, что я дура и предательница, но я ничего не могу с собой сделать. Не ищи меня, не пиши мне. Я желаю тебе найти ту, которая будет любить тебя так, как ты заслуживаешь. Прости меня, Артем. Прости, если сможешь».
Письмо ушло, и Вера ждала. Ждала ответа, которого так и не получила.
Через два месяца пришло письмо от Маргариты Петровны. Конверт был мятый, надорванный, будто его комкали и разглаживали много раз. Вера разорвала его дрожащими руками и прочитала, и в голове помутилось.
«Вера, — писала Маргарита Петровна, и каждое слово было выдавлено на бумаге с такой силой, что ручка, казалось, процарапала бумагу. — Ты убила моего сына. Он повесился, когда получил твое письмо. Не выдержал, не смог жить без тебя. Я проклинаю тебя, Вера. Как мать, как женщина, как свекровь, которой так и не стала. Не видать тебе счастья, не видать любви. Будешь ты ходить по земле, и люди будут от тебя отворачиваться. Будешь ты смотреть в зеркало и видеть там не себя, а ту, которую прокляла мать твоего убитого жениха. Не смей больше писать, не смей приезжать. Если увижу тебя — убью».
Вера прочитала письмо три раза. На четвертый упала на пол, свернувшись калачиком, и выла так, что соседи вызвали полицию. Денис приехал с работы, увидел её, увидел письмо, и лицо его стало чужим.
— Ты знала, что он на такое способен? — спросил он, и в голосе его было что-то такое, от чего Вере стало холодно.
— Я не знала… я не думала… он обещал, что всё будет хорошо…
— Он любил тебя, Вера. А ты его предала. И теперь он мертв.
— Ты что, тоже меня обвиняешь? — закричала Вера. — Я что, виновата, что он так поступил? Я что, должна была всю жизнь ждать, пока он отслужит?
— Нет, — Денис покачал головой. — Но ты должна была сказать ему правду раньше. Ты должна была не исчезать, как воровка. Ты должна была быть честной. А ты что сделала? Ты сбежала. И теперь ты платишь.
Он вышел из комнаты, и Вера слышала, как он ходит по коридору, что-то бормочет под нос, а потом зажигает сигарету на кухне. Она осталась одна, сжимая в руке письмо.
Через месяц у Веры начались проблемы. Сначала кожа покрылась красной сыпью, мелкой, зудящей, которая не проходила после мазей и таблеток. Потом сыпь превратилась в язвы, мокнущие, болезненные, которые не заживали неделями. Вера ходила по врачам, сдавала анализы, пила горстями лекарства, но ничего не помогало.
— Психосоматика, — сказал ей один из врачей, пожилой дерматолог с усталыми глазами. — У вас, девушка, сильный стресс. Нервная система разбалансирована. Вам бы к психотерапевту, а не ко мне.
— У меня нет стресса, — огрызнулась Вера, но в душе понимала, что есть. И стресс этот звали Маргарита Петровна и её проклятие.
Денис сначала пытался помогать. Водил по врачам, покупал лекарства, пытался успокаивать. Но когда болезнь прогрессировала, и лицо Веры, её красивое лицо, за которое он когда-то полюбил её, покрылось корками и рубцами, он начал отдаляться.
— Ты меня больше не любишь, — сказала Вера однажды, когда он в очередной раз отказался лечь с ней в постель, сославшись на усталость.
— Вера, я люблю тебя, — ответил он, но глаза его смотрели в сторону. — Но я не могу смотреть на это.
— Это из-за того, как я выгляжу, да? — Вера горько усмехнулась, глядя на свое отражение в темном окне. — Влюбился в красавицу, а живешь с уродиной. Понимаю.
— Не говори так, — попросил Денис. — Это не только внешность. Ты изменилась. Ты стала злой, раздражительной, ты кричишь на меня, проклинаешь себя и всех вокруг. Я не могу с этим жить.
— Так уйди, — выкрикнула Вера, и в голосе её было столько злобы, сколько она сама в себе не подозревала. — Уйди, как я ушла от Артема! Сбеги, как я сбежала! Повтори мой подвиг!
— Вера, прекрати…
— Нет, это ты прекрати! — Она швырнула в него чашку, и он едва успел увернуться. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как отворачиваешься, когда я раздеваюсь? Как брезгуешь прикасаться? Убирайся!
Денис ушел. Собрал вещи, позвонил кому-то, а через три дня Вера получила от него сообщение: «Прости, но я больше не могу. Квартира оплачена до конца месяца. Ключи оставь у консьержа».
Она осталась одна. В чужом городе, в чужой квартире, с лицом, которое она не могла узнавать в зеркале. Смотрела на себя и видела не молодую девушку, а старуху с язвами на коже, с потухшими глазами, с дырявыми руками, которые тянулись к лицу, чтобы почесать очередную болячку.
Вера вернулась в родной городок. Её встретили так, будто она была призраком. Мать заплакала, когда увидела её, соседи крестились, а Маргарита, увидев её на улице, перешла на другую сторону, даже не взглянув в её сторону.
— Вот, Бог наказал, — шептались бабки на лавочке. — Не зря говорят, за предательство расплата приходит. Поглядите на неё, от прежней красоты ничего не осталось.
— Это не Бог, — шептали другие. — Это Ритка прокляла. У неё язык острый, что нож. Сказала и сбылось.
Вера слышала эти шепотки, но ничего не говорила. Работала на почте, помогала матери по хозяйству, лечилась чем могла, но ничего не помогало. Язвы покрывали всё тело, лицо было изуродовано так, что она сама боялась смотреться в зеркало.
Прошло десять лет.
Десять лет боли, стыда, одиночества и бесконечных попыток вылечиться. Вера объездила всех врачей в округе, ездила в областную больницу, даже в Москву съездила, но везде слышала одно и то же: «Психосоматика».
И однажды она решилась. Взяла себя в руки, надела длинное платье с рукавами, закрывающими руки, и пошла к Маргарите Петровне.
Дверь открыла женщина, которую Вера едва узнала. За десять лет Маргарита Петровна превратилась в старуху. Сгорбленную, с трясущимися руками и мутными глазами. Она смотрела на Веру, будто не понимала, кто перед ней.
— Маргарита Петровна, это я, Вера, — сказала девушка, и голос её дрожал. — Можно мне войти?
— Вера? — Маргарита Петровна отшатнулась, будто увидела привидение. — Ты… зачем пришла? Мало тебе? Не намучилась ещё?
— Намучилась, — ответила Вера просто. — И вы намучились. Давайте поговорим.
Они сидели на кухне, такой же, как десять лет назад, с теми же занавесками в цветочек. Но всё было по-другому. Воздух был тяжелым, будто в доме кто-то умер, и это «кто-то» был ещё здесь, между ними.
— Простите меня, — сказала Вера, и слова давались ей с трудом. — Я знаю, что я сделала. Я знаю, что я убила Артема и вы меня прокляли. И я заслужила всё, что со мной случилось. Но я не могу больше так жить. Я хочу… я хочу попросить у вас прощения. Хотя бы попытаться.
Маргарита молчала. Долго, так долго, что Вера уже подумала, что она её выгонит. Но женщина заплакала. Тихо, беззвучно, и слёзы текли по её щекам, падали на стол, смешиваясь с чайными пятнами.
— Вера, — сказала она наконец, и голос её был надломленным, — это я должна просить у тебя прощения. Я… я прокляла тебя. Понимаешь? Я каждый день смотрела на тебя и радовалась, что тебе больно. Я думала, что я отомстила за сына. А я просто… я просто добавила горя к горю.
— Маргарита Петровна…
— Дай сказать, — женщина подняла руку, и Вера замолчала. — Во мне тогда говорила боль. Такая боль, что я думала, я умру. И я взяла и прокляла тебя. Не думая, не понимая, что делаю. Я хотела, чтобы ты страдала так же, как страдаю я. И ты страдала. Я видела. И мне становилось легче. А потом… потом легче перестало быть.
— Я прощаю вас, — сказала Вера, и слёзы текли по её изуродованному лицу, смешиваясь с кровью из свежих язв. — Я давно вас простила. Я не могла простить только себя. Но сейчас… сейчас я хочу попробовать. Для Артема. Чтобы он там, наверху, видел, что мы помирились. Чтобы ему было легче.
— И ты меня прости, Вера, — Маргарита Петровна протянула руку через стол, и Вера взяла её, чувствуя, как дрожат старые пальцы. — Прости меня, дуру. Я не хотела тебе зла. Я хотела, чтобы мой сын был счастлив. А получилось… что получилось.
Они сидели и плакали вместе, и в этой общей боли было что-то такое, что не объяснить словами. Через месяц кожа Веры начала очищаться. Сначала пропали язвы, потом сыпь, потом рубцы начали бледнеть и рассасываться. Врачи разводили руками, говорили о чуде, о ремиссии, о том, что организму наконец-то удалось справиться с болезнью.
Вера знала, что это не чудо. Это прощение.
Она приходила к Маргарите Петровне каждый день. Помогала по хозяйству, готовила, стирала, разговаривала. Они вспоминали Артема, смеялись над его детскими выходками, плакали над его письмами, которые Маргарита Петровна хранила в той самой шкатулке, где когда-то лежало кольцо.
— Кольцо-то где? — спросила как-то Маргарита Петровна.
— Здесь, — Вера достала из-под платья цепочку, на которой висело кольцо с аметистом. — Я всё эти годы носила. Не снимала никогда.
— Надень, — сказала Маргарита Петровна, и голос её был твердым. — На палец надень. Как положено.
— Маргарита Петровна, я не имею права…
— Надень, кому говорю! — прикрикнула женщина, и в этом крике Вера услышала ту самую Маргариту Петровну, которая десять лет назад стояла на крыльце и не пускала её в дом. — Артем хотел, чтобы ты его носила и я хочу. Надень.
Вера надела кольцо на палец, и оно пришлось впору, будто всегда было её.
Они сидели на кухне.
— Что мы наделали-то с тобой, Вер, — сказала Маргарита, глядя в окно. — Сколько горя принесли. Себе, друг другу, Артему. Зачем?
— Не знаю, — ответила Вера. — Наверное, потому что люди глупые.
— А ты веришь, что он нас простил? — спросила Маргарита Петровна.
— Верю, — сказала Вера, и впервые за долгое время улыбнулась. — Он любил нас обеих. По-разному, но любил. Такие, как он, прощать умеют.
— А Бог?
— Бог, — Вера помолчала, посмотрела на кольцо на пальце, на руки Маргариты Петровны, лежащие на столе, — Бог, наверное, тоже простит. Потому что мы простили друг друга.
Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место и боли, и прощению, и надежде на то, что однажды они все встретятся там, где нет ни проклятий, ни предательств.
Только небо знало, наступит ли этот день. Но они верили.