Лето тысяча девятьсот девяносто третьего года выдалось на редкость душным — таким, когда воздух густеет, превращаясь в видимое марево над раскалённым асфальтом, и дышится с трудом, словно через промасленную тряпку. Солнце, не жалея сил, выпаривало из городских улиц последние соки, заставляя взрослых прятаться по квартирам и магазинам, а детей — наоборот, искать спасение в движении, потому что сидеть на месте было совсем уж невыносимо. Движение создавало хотя бы иллюзию ветерка, иллюзию того, что ты ещё жив и способен ощущать что-то кроме липкого пота и тяжёлой духоты.
Во дворе, зажатом между панельными пятиэтажками, это движение принимало форму мяча — обычного, потрёпанного, с аккуратно зашитой боковиной, которую Маринка из пятой квартиры штопала целых полчаса, ворча что-то про непоседливых оболтусов, которым лишь бы гонять снаряд по всем окрестностям. Мяч этот был общим достоянием, переходящим призом, символом дворовой демократии — сегодня он был у одного, завтра у другого, но каждый знал: если зовут играть, ты идёшь, бросая все дела. Потому что не пойти — значит расписаться в собственной слабости, в неспособности быть частью стаи, частью этого маленького первобытного племени, которое живёт по своим неписаным законам.
Их было шестеро — пацанов четырнадцати лет, того возраста, когда детство уже начинает отступать, давая дорогу чему-то другому, ещё не оформленному, но уже настойчиво требующему признания. Они играли с тем особым азартом, который доступен только подросткам — не ради победы, не ради тренировки, а ради самого процесса, ради возможности чувствовать себя частью чего-то большего, чем собственное отражение в зеркале. Игра длилась уже часа три, может, больше — время в таких случаях теряет смысл, растягиваясь и сжимаясь непредсказуемым образом.
Серёжка — щуплый, жилистый, с вечно взъерошенными волосами цвета соломы — гонял мяч лучше всех. Это признавали даже самые заклятые его соперники, те, кто при любом удобном случае готов был подколоть его за торчащие уши или слишком длинные руки. Но в игре эти недостатки исчезали, превращаясь в преимущества — длинные руки позволяли доставать, казалось бы, безнадёжные мячи, а уши... уши были просто ушами, и Серёжка давно перестал их стесняться. Он вырос в этом дворе, научился давать сдачи и принимать победы с поражениями одинаково — без лишних эмоций, которые всё равно никто не оценит.
К вечеру, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона, игра начала затухать сама собой. Кто-то вспоминал про домашние задания, которые никто не делал, но которые всё равно существовали где-то на периферии сознания. Кто-то просто устал — по-настоящему, до ломоты в костях, до той приятной тяжести во всём теле, которая обещала хороший сон этой ночью. Один за другим они начали расходиться, бросая мячи, небрежные обещания встретиться завтра и короткие прощальные взмахи руками.
Серёжка шёл домой последним, волоча за собой мяч на резинке — том самом, который принадлежал ему лично, который его отец купил три месяца назад после долгих уговоров и ещё более долгого копления денег. Покупка эта была событием: отец, проработавший всю жизнь на заводе, привык считать каждую копейку, и его согласие потратить чуть ли не ползарплаты на резиновый шар для сына казалось почти чудом. Серёжка это чудо помнил и ценил, хотя и не говорил об этом вслух — в их семье вообще не принято было говорить о чувствах, всё выражалось в поступках, в молчаливых знаках внимания, в том, как отец, приходя с работы, интересовался не оценками, а тем, как прошла игра.
Путь домой лежал мимо переулка, образованного двумя зданиями, которые Серёжка знал с самого детства. Справа стояла поликлиника — трёхэтажное здание из бледно-жёлтого кирпича, с высокими окнами и вечной очередью у входа. Слева возвышалась общага — пять этажей типовой панельной застройки, с крошащимися балконами и вечно открытыми окнами, из которых доносились то музыка, то ругань, то плач детей. Между этими двумя зданиями, образуя своеобразный коридор, и пролегал переулок — узкий, захламлённый, с одиноким тополем, который каким-то чудом выжил посреди бетона и асфальта.
Именно в этом переулке Серёжку догнал голос — насмешливый, с характерной хрипотцой, которая появлялась у Димки Бельцова после каждой выкуренной сигареты. Димка курил с двенадцати лет, и это придавало ему в глазах остальных некую загадочность, взрослость, на которую остальные только могли смотреть. Он догонял Серёжку не один — с ним был Пашка, молчаливый крепыш, который всегда оказывался рядом, но почти никогда не вступал в разговоры. Мячик у него не было, и он просто шёл рядом.
— Слышь, Серый, — окликнул Димка, и в его голосе слышались те нотки, которые обычно предвещали какую-нибудь глупость. — Ты домой-то не спешишь?
Серёжка пожал плечами. Дом, конечно, ждал, и мать, наверняка уже смотревшая на часы, тоже ждала, но признаваться в этом было бы проявлением слабости. А проявлять слабость перед Димкой было нельзя — тот мгновенно этим пользовался, поднимая себя за счёт других.
— Да не особо, — буркнул Серёжка, продолжая идти. — А чего?
— Да так, — Димка переглянулся с Пашкой, и в этом взгляде было что-то загадочное, какое-то знание, которым они пока не собирались делиться. — Просто думали, ты, может, фору дать хочешь. Показать, на что способен.
— В чём показать? — Серёжка остановился, чувствуя, что его втягивают во что-то, что он, скорее всего, потом будет жалеть. Но остановиться было выше его сил — любопытство, глупое, подростковое любопытство, всегда оказывалось сильнее осторожности.
— Да тут, — Димка неопределённо махнул рукой в сторону поликлиники. — Кто выше закинет. Ударом. Чисто на силу. Без ворот, без ничего. Просто — кто выше.
Серёжка посмотрел на поликлинику. Три этажа — это примерно метров двенадцать, может, чуть меньше. Он закидывал и выше — однажды, в прошлом году, он послал мяч так, что тот скрылся за крышей школы, и они всем двором искали его минут двадцать, пока не нашли в кустах на соседской улице. Но тогда это получилось случайно — чистое везение, стечение обстоятельств, удачный угол удара.
— Ну? — Димка не унимался. — Или слабо?
Слово «слабо» действовало на четырнадцатилетних парней как красная тряпка на быка. Оно начисто отключало все механизмы осторожности, все голоса разума, которые могли бы сказать: «Не надо, это глупо, ты же понимаешь, чем это может закончиться». Вместо этих голосов включался другой — тот, который шептал: «А вдруг получится? Вдруг именно сейчас, именно здесь ты сможешь сделать то, что потом будут вспоминать годами?»
Серёжка не стал отвечать. Вместо этого он поднял мяч, отошёл на несколько шагов от стены поликлиники и замер, примеряясь. Вокруг воцарилась тишина — та особенная, звенящая тишина, которая возникает в моменты, когда должно случиться что-то важное. Даже местные воробьи, обычно чирикающие без умолку, притихли, словно чувствуя напряжение момента.
Удар получился — это Серёжка понял сразу, ещё до того, как мяч коснулся земли. Это было то самое чувство, когда всё сходится: и угол, и сила, и точка приложения усилия, и даже — как ни странно — сопротивление воздуха, которое в этот раз словно бы отступило, дав мячу пройти. Мяч взлетел ровно на высоту поликлиники, на мгновение зависнув над крышей, а затем, повинуясь неумолимому закону гравитации, начал падать вниз. Падение казалось медленным, почти торжественным — мяч опускался, словно демонстрируя всем, что он ещё помнит свой полёт, что он был там, наверху, и видел то, что обычно скрыто от глаз тех, кто ходит по земле.
— Ниче, — выдавил Пашка, который, кажется, не ожидал такого результата. — Ниче так.
Димка промолчал, но по его лицу было видно, что он impressed — если бы он знал это слово. Он был впечатлён, хотя и старался не показывать этого. Вместо признания поражения он предпринял типичный для себя манёвр — перевёл игру на другой уровень.
— Фигня, — бросил он с показным безразличием. — Смотри как надо.
Он выхватил мяч у Серёжки — без спроса, по-хозяйски, словно имел на это полное право — и направился к стене общежития. Пять этажей. Пятнадцать, может, шестнадцать метров. Это уже не просто высота — это вызов, причём вызов не только гравитации, но и здравому смыслу. Потому что то, что мяч поднимется на такую высоту — это ещё полдела. Главное — то, что он должен будет вернуться обратно. И где именно он вернётся — вопрос, на который никто не мог ответить заранее.
Димка ударил. Удар его был сильным — это нужно было признать. Но сильный удар — это ещё не всё. Важна техника, важен угол, важно то, как мяч ляжет на ногу, как он срывается с носка, как он вращается в воздухе. У Димки вращения не получилось — мяч шёл почти вертикально, кувыркаясь в воздухе, как пьяный акробат. Он действительно достиг нужной высоты — это видели все. Но вот обратно...
Закон тяготения коварен. Он не просто возвращает предметы на землю — он возвращает их туда, где они, по его мнению, должны оказаться. И в данном случае этим местом оказалась крыша общежития. Мяч, описав в воздухе неопределённую дугу, грохнулся на жестяной карниз и замер там — маленький, далёкий, абсолютно недосягаемый.
Несколько секунд все трое стояли молча, глядя наверх. Мяч лежал на крыше, и его белая поверхность была отчётливо видна на фоне тёмного шифера. Он был там — и в то же время его здесь не было. Он существовал — но для Серёжки он перестал существовать в тот момент, когда коснулся крыши.
— Ёкарный бабай, — выдохнул Пашка, первым нарушая молчание. Он не ругался — в его устах это звучало скорее как констатация факта, как признание того, что произошло нечто из ряда вон выходящее.
Димка стоял, запрокинув голову, и на его лице читалось странное выражение — смесь растерянности и вызова. Он не собирался признавать поражение. Он не собирался извиняться. Он вообще не собирался ничего — он просто смотрел на мяч, который ещё минуту назад был у него в руках, а теперь превратился в белое пятнышко на крыше.
— Ну, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Значит, надо доставать.
Это «надо доставать» повисло в воздухе, и Серёжка вдруг осознал весь ужас ситуации. Мяч был его.
Его личный, купленный на отцовские деньги, берёженный и любимый. И теперь этот мяч лежал на крыше общежития, и доставать его, по всем законам жанра, должен был именно он, Серёжка. Хотя забросил туда его Димка.
— Ты забросил — ты и доставай, — сказал Серёжка, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но твёрдость не получалась — вместо неё выходило что-то жалобное, почти просящее.
— Не вопрос, — Димка пожал плечами с показной беззаботностью. — Пошли.
Они направились к входу в общежитие. Дверь была открыта — в те времена двери в общественные здания часто не запирали, или замки были настолько изношены, что любой желающий мог войти. Вахта располагалась сразу у входа — маленькая комнатка с окошком, за которым обычно сидела пожилая женщина в очках с толстыми линзами. Сегодня за вахтой сидел мужчина лет шестидесяти, с лицом, похожим на печёное яблоко, и маленькими, цепкими глазками, которые мгновенно оценивали любого входящего.
— Чего надо? — вопрос прозвучал не как вопрос, а как утверждение: вам здесь не нужны, и вы это знаете.
— Дядень, — начал Димка, и Серёжка поразился перемене в его голосе. Исчезли хрипотца и нахальство, вместо них появилось что-то просительное, почти детское. — Мы мяч на крышу случайно закинули. Можно забрать?
Вахтёр медленно перевёл взгляд с Димки на Серёжку, потом на Пашку, и снова на Димку. В его взгляде читалась целая история — история всех тех мальчишек, которые приходили сюда с подобными просьбами, история всех тех мячей, фрисби, самолётиков и прочих игрушек, которые оказывались на крыше по неосторожности или умыслу. Он видел их всех — и он устал от них всех.
— Нет, — сказал он просто. И добавил, словно для ясности: — Никак нет. Крыша — режимный объект. Посторонним нельзя.
— Но мы же просто заберём и уйдём, — попытался настоять Серёжка. — Дядень, ну пожалуйста. Мяч — он же мой. Отец убьёт.
Это «отец убьёт» было чистой правдой. Серёжкин отец, человек в принципе добрый, но суровый, не потерпел бы такого отношения к вещи, на которую он копил три месяца. И хотя физически он, конечно, никого не убил бы, морально — точно бы наказал. И это наказание казалось Серёжке сейчас страшнее любого физического.
— Отец, значит? — вахтёр снял очки и принялся протирать их полой заношенной телогрейки. — А ты прежде чем мяч кидать, об отце думал? Думал, как он на это скажет?
Серёжка хотел сказать, что это не он кидал, но промолчал. Во-первых, это было бы предательством по отношению к Димке — а в их среде стукачество считалось самым тяжким грехом. А во-вторых, это ничего бы не изменило. Мяч был его.
Ответственность — тоже его.
— Не пущу, —重复ил вахтёр, водружая очки на место. — И не просите. Идите домой, пацаны. Завтра, может, ваши мячи сами с крыши свалятся.
Это «сами свалятся» прозвучало настолько издевательски, что Серёжка едва сдержался, чтобы не сказать что-нибудь резкое. Но благоразумие взяло верх — ссориться с вахтёром было бессмысленно. Они вышли из общежития, оказавшись снова перед всё тем же переулком, где всё и началось.
— Ну и что делать будем? — Пашка задал вопрос, который висел в воздухе. Он не обвинял никого — он просто спрашивал. Как спрашивают о погоде или о том, что будут есть на ужин.
— Надо думать, — сказал Димка, и в его голосе снова появилась та нотка загадочности, которая обычно предвещала какой-нибудь безумный план.
Мозговой штурм начался прямо там, на тротуаре, среди пыльных кустов сирени и разбитых бутылочных осколков. Первая идея — подождать пересменки вахтёров — отпала почти сразу. Сменялись они в восемь утра и восемь вечера, а сейчас было уже около семи. То есть через час. Но через час Серёжке уже нужно быть дома — иначе мать поднимет панику, а это означало новые вопросы, новые проблемы, новые объяснения.
Вторая идея — залезть на крышу по стене, — даже не обсуждалась всерьёз. Никто из них не умел лазать по отвесным поверхностям, и даже Димка, самый смелый из них, признал, что это самоубийство. Третий этаж — ещё туда-сюда, но пятый... Пятый был за гранью возможного.
Третья идея родилась случайно — Пашка, задрав голову кверху, обратил внимание на тополь. Дерево действительно было подходящей высоты — его верхушка явно доставала до крыши общежития. А если доставало дерево, значит, по нему можно было забраться.
— Ты что, белка? — скептически хмыкнул Димка. — Как ты по нему залезешь? И главное — как слезешь?
— Да не я, — Пашка махнул рукой. — Кошки. Они по деревьям лазают. А на крыше — там коты. Если их приманить...
План начал обретать очертания. Пашка, оказывается, знал о кошках больше, чем можно было ожидать. Его бабушка держала дома трёх кошек, и он прекрасно знал, на что они способны ради еды. И ради другого — например, ради валерьянки.
— Валерьянка? — переспросил Серёжка. — Причём тут валерьянка?
— Коты от неё дуреют, — объяснил Пашка с видом знатока. — Бутылочку разбить на крыше — они туда со всей округи сбегутся. По дереву залезут, драться начнут. А в драке кто-нибудь точно мяч заденет. Он и покатится.
План звучал безумно. Но в безумии его была своя логика — извилистая, подростковая, но логика. Они даже начали обсуждать детали: кто будет кидать бутылочку (понятно, что тот, у кого самый сильный удар, то есть Серёжка), где взять валерьянку (в аптеке, которая была через дорогу), как проследить за результатом (просто ждать внизу и смотреть).
Но тут Димку осенило. Он вдруг замер на полуслове, его глаза расширились, и он посмотрел на товарищей с тем выражением, которое бывает у человека, только что открывшего тайну мироздания.
— Погоди, — сказал он медленно. — Валерьянка — это пузырёк, да? Маленький такой, аптечный?
— Ну да, — подтвердил Пашка. — А что?
— А то, — Димка ухмыльнулся своей характерной ухмылкой, — что где пузырёк, там и пузырь. Пузырь — это, между прочим, пол-литра. А пол-литра для вахтёра — это уже не просто подарок. Это уже... аргумент.
Серёжка поначалу не понял. Или, точнее, понял, но не поверил. Потому что то, что предлагал Димка, было не просто нарушением правил — это было нарушением всех возможных норм. Подкуп взрослого. Покупка алкоголя. Четырнадцатилетними подростками. В тысяча девятьсот девяносто третьем году.
Но потом он вспомнил, в какое время они живут. Время, когда ларьки на каждом углу продают всё и всем, когда деньги решают практически любые вопросы, когда понятие «несовершеннолетний» существует только на бумаге. Да, им не должны были продавать водку. Но также они не должны были гулять до темноты, не делать уроки и не гонять мяч. То есть они это делали. И водку купят — Серёжка в этом внезапно не сомневался.
— Деньги есть? — спросил Димка, и его вопрос вернул Серёжку к реальности.
Денег у Серёжки было — мелочь, которую мать дала на мороженое. Это было около рубля, может, чуть больше. У Пашки денег не было совсем — он категорически заявил об этом ещё в начале разговора. У Димки... Димка, как оказалось, имел при себе три рубля — сумму по тем временам немалую. Мать дала ему на обеды в школе на всю неделю, но Димка, по его собственному признанию, обедал «кое-как и кое-где», а деньги припрятывал на особый случай.
— Пузырь стоит рубль пятьдесят, — прикинул Димка. — Может, полтора. У нас с Серым — больше трёх. Хватит. И ещё на шоколадку останется.
Эта «шоколадка» прозвучала настолько буднично, что Серёжка едва не рассмеялся. Они обсуждали покупку водки для подкупа взрослого человека, и Димка говорил о шоколадке, словно они шли в магазин за продуктами для матери.
Ларёк действительно был неподалёку — покосившийся, с облупившейся краской на стенках, но с работающим холодильником и вездесущей продавщицей, которая видела на своём веку столько, что её уже ничем не удивить. Она оглядела троих подростков, задержалась взглядом на трёшке в Димкиной руке и молча протянула бутылку. Никаких вопросов, никаких документов, никаких нравоучений. Просто сделка: деньги — товар. Товар — деньги. Всё честно.
Бутылка была обычной — стеклянная, с этикеткой, на которой было написано «Водка особая», и запах от неё шёл тот самый, который Серёжка знал по отцовским праздникам. Запах этот ему не нравился — он ассоциировался у него с чем-то тяжёлым, густым, послевкусием которого была головная боль и хриплое пение под утро.
— Ну, с Богом, — сказал Димка, когда они снова подошли к двери общежития. В его голосе не было прежней бравады — только сосредоточенность человека, который знает, что делает правильную вещь.
Вахтёр был на месте — тот же, что и раньше. Он поднял глаза на вошедших, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на узнавание. Он помнил их. Он знал, зачем они пришли. И он уже собирался повторить своё «нет», когда Димка положил на стойку перед ним бутылку.
Секунда. Две. Три. Вахтёр смотрел на бутылку, и его лицо медленно менялось. Суровость исчезала, уступая место чему-то другому — пониманию, может быть, или просто acceptance. Он поднял глаза на Димку, потом на Серёжку, потом снова на бутылку. И он кивнул.
— Ладно, — сказал он тихо. — Давайте так. Я сейчас поднимусь, заберу ваш мячик. А вы ждите здесь. И чтоб никому — ни слова. Поняли?
Они кивнули. Что тут было непонятного? Сделка есть сделка. Одна сторона даёт товар — другую получает желаемое. Всё просто. Всё честно.
Ожидание длилось минут пять, может, чуть больше. За это время никто из них не проронил ни слова. Они просто стояли и смотрели на лестницу, по которой исчез вахтёр, и каждый думал о своём. Серёжка — о том, как объяснит отцу, что мяч был на крыше (сам, мол, туда залетел, я тут ни при чём). Димка — о том, как он ещё будет рассказывать эту историю, и какие он будет добавлять детали, чтобы она звучала ещё круче. Пашка — о чём-то своём, о чём никто никогда не узнает, потому что Пашка вообще мало говорил.
Наконец, вахтёр появился снова. В руке он держал мяч — тот самый, который час назад был на крыше. Он подошёл к ребятам и молча протянул снаряд Серёжке.
— Давайте, валите, — сказал он, и в его голосе не было ни раздражения, ни triumph. Просто усталость человека, который сделал свою работу и теперь хочет, чтобы его оставили в покое.
Серёжка сжал мяч в руках. Он был тёплый — от солнца, от крыши, от того странного путешествия, которое ему пришлось совершить.
Серёжка не знал, что сказать. «Спасибо» казалось слишком маленьким, слишком незначительным. Но ничего другого он придумать не мог.
— Спасибо, — сказал он наконец. И повторил, уже тише: — Спасибо.
Вахтёр махнул рукой — мол, не стоит благодарности, просто идите уже. И они пошли. Домой. К ужину. К нормальной жизни, в которой были уроки, родители и всё то, что существовало до того, как мяч взлетел на крышу.
История могла бы на этом закончиться. Наверное, должна была закончиться. Но жизнь — странная штука. Она редко укладывается в готовые схемы и сценарии. И то, что казалось завершённым, вдруг продолжалось самым неожиданным образом.
Слухи расходились по микрорайону быстро — быстрее, чем можно было ожидать. Кому-то что-то сказал, кто-то что-то услышал, кто-то что-то добавил от себя. И через пять дней к Серёжке, который всё ещё переживал последствия своего маленького приключения, явилась делегация. Из соседнего двора. Три парня, которых он знал по школе, но с которыми никогда особо не общался. Старше его года на два, не меньше.
— Слышь, — сказал главный из них, здоровенный детина с коротко стрижеными волосами и взглядом, который он, видимо, считал устрашающим. — Ты, говорят, можешь мяч на крышу закинуть? Вот этой общаги?
Серёжка пожал плечами. Закинуть-то он мог. Другой вопрос — что будет потом. Но об этом он решил пока не говорить.
— Могу, — подтвердил он. — А что?
— А то, — детина обменялся взглядами со своими спутниками, — что спорим на сотню? Закинешь — твоя. Не закинешь — наша. И ещё расскажешь всем, что ты просто пиз... любишь приврать.
Сотня рублей. В тысяча девятьсот девяносто третьем году это были деньги. Большие деньги. На них можно было купить... Серёжка даже не знал, что на них можно было купить. Что-то очень хорошее. Что-то такое, о чём он давно мечтал, но на что никогда не мог накопить.
— А если закину, вы мне сотню даёте? — уточнил он, хотя условия были ясны.
— Да, — кивнул детина. — Но только с одного удара. И прямо сейчас.
Прямо сейчас. Серёжка огляделся. Мяча у него с собой не было — тот самый, который был причиной всех предыдущих событий, лежал сейчас дома, спрятанный под кроватью. Но у делегации, оказывается, был свой мяч. Новый, блестящий, который они и предложили ему для броска.
Серёжка взял мяч в руки. Он был другим — тяжелее, чем его, и как-то... более правильным, что ли. Мяч профессиональный, понял Серёжка. Или по крайней мере, хороший, качественный.
— Ну? — детина начинал терять терпение. — Ты будешь кидать или как?
Серёжка посмотрел на общагу. Пять этажей. Он уже видел, как мяч — его мяч — взлетал на эту высоту. Правда, тогда его закинул Димка. А не он сам. Но разве это имело значение?
Он отошёл на несколько шагов от стены. Примерился. Внутри всё сжалось — не от страха, а от чего-то другого. Предвкушения, может быть. Или просто азарта. Того самого азарта, который заставлял его играть часами, забывая обо всём на свете.
Удар. Мяч взлетел — красиво, правильно, так, как он и должен был лететь. Он поднимался всё выше и выше, и на мгновение Серёжке показалось, что сейчас произойдёт чудо. Мяч зависнет над крышей, а потом вернётся обратно — прямо ему в руки. И все ахнут, и восхитятся, и он, Серёжка, будет героем.
Но гравитация — упрямая штука. Она не прощает ошибок. И она не совершает чудес. Мяч действительно достиг высоты крыши — это видели все. Но вместо того, чтобы вернуться, он просто... упал. Туда. На жестяной карниз. Точно так же, как и в прошлый раз.
Детина выругался. Длинно, цветисто, от души. Но, к чести его нужно сказать, слово сдержал. Он вытащил из кармана мятую купюру и швырнул её Серёжке.
— На, — сказал он. — Ты заслужил. Нихера не понимаю, как ты это делаешь, но — заслужил.
Серёжка взял деньги. Руки его дрожали — от напряжения, от облегчения, от чего-то ещё, чему он не мог дать названия. Он смотрел на купюру, и она казалась ему ненастоящей. Как и всё происходящее.
— Мяч, — сказал он, пока делегация не успела уйти. — А как же мяч?
— А что мяч? — детина пожал плечами. — Мяч — это проблема не твоя. У нас тут связи. Отец мой в этом общежитии комендантом работает. Так что — не парься.
И они ушли. Забрали мяч, который теперь тоже был на крыше, и оставили Серёжку стоять посреди переулка со сжатой в руке купюрой. Сто рублей. За один удар. За одно мгновение. За то, что он умел делать лучше всего.
Дома он сказал, что нашёл деньги на улице. Мать обрадовалась — на эти деньги можно было купить продукты, которых вечно не хватало. Отец, как обычно, промолчал, но Серёжка видел, что он доволен. Не тем, что сын нашёл деньги — а тем, что сын вообще что-то принёс в дом. Что он был полезен. Что он был частью семьи.
История на этом не закончилась. Она вообще не заканчивалась — просто уходила вглубь, растворялась в других историях, других воспоминаниях. Но иногда, спустя годы, Серёжка — уже не Серёжка, а Сергей, взрослый мужчина с работой, семьёй и всем тем, что называется нормальной жизнью, — вспоминал тот день. Тот удар. Тот мяч, который умел летать.
Двадцать с лишним лет спустя они собрались снова. На том же месте. В том же переулке. Тополь, который они когда-то собирались использовать для кошачьей диверсии, спилили лет десять назад — слишком старый, слишком опасный. Поликлинику отремонтировали, превратив в какой-то коммерческий центр. Общага стояла всё та же — только теперь её стены были покрыты рекламными плакатами, а балконы заставлены кондиционерами.
Их было трое — как и тогда. Димка, который теперь работал в какой-то фирме и носил костюм, который ему явно не нравился. Пашка, который так и не уехал из этого района и теперь работал в том же коммерческом центре, в который превратили поликлинику. И Серёжка — Сергей, который изменился больше всех. Он был крупным мужчиной с солидным животом, который говорил о любви к хорошей еде и нелюбви к физическим упражнениям.
Они стояли посреди переулка и смотрели на крышу общаги. Она казалась ниже, чем в их воспоминаниях. Или, может, они стали выше — метафорически, если не физически.
— А сейчас сможешь? — спросил Димка, и в его голосе звучали те же нотки, что и четверть века назад. Те же вызов и насмешка.
Сергей пожал плечами. Он не знал — честно, не знал. Он не играл в футбол уже лет пятнадцать, если не больше. Его дети — а у него были дети, подростки, как раз того возраста, в котором он сам был тогда, — играли в компьютерные игры, а не в мяч во дворе. Времена изменились. И он изменился вместе с ними.
— Ну а как иначе? — сказал он, и в его голосе было больше бравады, чем уверенности. — Давай мяч.
Мяч нашёлся быстро — его принёс Пашка, который где-то раздобыл старый, потёртый снаряд, очень похожий на тот, который был у Сергея в детстве. Сергей взял его в руки, покрутил, привыкая к весу и текстуре. Мяч был другим — это он чувствовал. И он сам был другим.
Он отошёл от стены. Примерился. Внутри было то же предвкушение, тот же азарт, которые он помнил с детства. Но было и что-то ещё — понимание. Понимание того, что он больше не тот мальчишка, который мог творить magic своими ногами. Что его тело — это не тот инструмент, который он знал и которым умел управлять.
Удар. Мяч взлетел — но не так, как тогда. Не так высоко, не так красиво. Он поднялся где-то на уровень второго этажа, а потом, обессиленный, упал на землю. Жалко, как-то боком, словно извиняясь за то, что не смог оправдать ожиданий.
Трое мужчин стояли и смотрели на лежавший на асфальте мяч. Никто не говорил ни слова. Не нужно было слов. Они все понимали, что произошло. Не просто неудачный удар — не получилось воспроизвести прошлое. То прошлое, которое казалось таким живым, таким настоящим, оказалось недостижимым. Как мяч на крыше. Как детство, которое никогда не вернётся. Как всё то, что мы теряем, становясь взрослыми.
— Ну, — сказал Димка наконец, и в его голосе не было насмешки — только грусть. — Бывает.
Бывает. Одно слово, которое означало так много. Которое принимало и поражение, и прошлое, и неизбежность перемен. Они постояли ещё немного, а потом пошли прочь — каждый в свою сторону, каждый в свою жизнь, которая уже не имела ничего общего с тем переулком, тем мячом, тем летом, которое они никогда не забудут.