Август всегда пахнет иначе. Не тем душным, густым запахом раскалённого асфальта, что висит над городом в июле, а чем-то уже осенним — тревожной сыростью, пылью на подоконниках, предчувствием перемен. Воздух становится прозрачнее, словно само небо готовится к школьной линейке, натягивая парадную синеву, сквозь которую вот-вот проступят первые жёлтые листья.
Молодёжь, честно говоря, многого не понимает. Искренне, глубоко, почти трогательно заблуждается. Им кажется: чем громче кричишь, тем больше продашь. Развернись шире, голоси на весь базар, машись ценниками — и покупатель твой. Опыт же подсказывает обратное. Самые изящные решения всегда тихие. Незаметные. Тот, например, кто торговал женской одеждой на рынке у вокзала — уж не припомню сейчас его имени, лицо только смутно маячит: круглые очки, вечно испачканные мелом от ценников, — этот человек понял главную тайну торговли. Он просто поставил у прилавка стульчик. Обычный деревянный стульчик с продавленным сиденьем, который нашёл, наверное, на помойке или выменял у соседа-мебельщика. И рядом — журнальный столик, на котором разложил старые номера журналов и бутылку с холодной водой.
Результат превзошёл ожидания. Женщины больше не дёргались, не спешили, не косились на нетерпеливых мужей, переминающихся у входа. Мужья сидели, листали журналы, иногда даже разговаривали друг с другом — и продажи выросли ровно наполовину. Тихое решение. Изящное.
Но это так, к слову. Присказка перед долгой дорогой.
Рассказывать буду байку. Было ли это со мной, сам не знаю. Память — странная вещь: она переписывает прошлое под текущие нужды, подкрашивает, вычёркивает, сшивает несшиваемое. Возможно, выдумал всё от начала до конца, потому что лежал в ту пору с больной спиной на диване и смотрел в потолок, а может — вправду случилось. Теперь уже не разберёшь. Версия, что lodкин, не особо-то и духовно-скрепный человек, каких нынче принято выставлять напоказ, так что относитесь к рассказу как к притче. Или как к анекдоту. Кому как нравится.
Дело было в том самом августе. Я тогда нигде официально не работал. От слова «совсем». Трудовая книжка лежала в ящике стола, покрываясь ровным слоем пыли, а я существовал в странном состоянии свободного плавания. Выполнял разовые заказы. Мелкие, средние. Иногда крупные. Монтаж систем видеонаблюдения, установка и настройка СКУД — систем контроля и управления доступом, если говорить длинно и bureaucratically. Профиль мой, короче говоря. К этому я шёл годы, это знал, в этом разбирался достаточно, чтобы отличить качественный кабель от дешёвого суррогата даже с закрытыми глазами — по запаху, по тактильным ощущениям, по тому, как он ложится в руку.
Звонок раздался ранним утром, когда я только допивал вторую чашку кофе. Кофе был посредственный — растворимый, с пережжённым привкусом, но я к нему привык. В окно било солнце, и пылинки танцевали в лучах, как маленькие безумные существа. Телефон затрещал, завибрировал по столешнице.
Незнакомый номер.
Голос на том конце был молодым, энергичным, с той особой интонацией, которая выдаёт человека, привыкшего говорить быстро и много, не особенно заботясь о смысле произносимого. У него была задача. Срочная. Нужен человек, способный в кратчайшие сроки выполнить серьёзный объём работ в нескольких школах. СКУД и видеонаблюдение. До первого сентября оставалось меньше месяца, а объекты — в состоянии разной степени готовности, в основном — никакой.
Скинули проекты. Я открыл файлы, пролистал. Глянул спецификацию. Да, мой профиль. И объём реальный, и задачи понятные. Турникеты на входе, камеры по периметру, серверная, мониторная, интеграция в общую систему. Работа на месяц при нормальном графике, на две недели — если пахать без выходных.
Ну, давайте обсуждать подробнее.
Выяснилось то, что выяснилось. Пункт первый: срок. Первое сентября — это не просто дата, это жёсткий дедлайн. Школы должны открыться. В них должны войти дети. И каждый вход должен быть оборудован, каждая камера — смотреть в нужном направлении. Трудно? Да. Невозможно? Нет. Реально, если работать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, если собрать нормальную бригаду, если всё пойдёт без накладок. Кривая, конечно, выйдет — работа в авральном режиме всегда качество бьёт. Но выполнимо.
Пункт второй оказался поинтереснее. Деньги. Та часть разговора, после которой обычно говорят «спасибо, не интересно» и вешают трубку.
Сумма, которую предложили, была не просто маленькой. Она была неприлично маленькой. Такой, что я несколько секунд молчал, глядя на своё отражение в тёмном мониторе, и пытался понять: это шутка? Проверка на идиота? Или человек на том конце провода действительно не понимает реальных расценок?
Спокойно объяснил. Терпеливо, как объяснял уже десятки раз разным людям. Расклад такой: срочность, качество, низкая цена — из этих трёх пунктов можно выбрать только два. Хорошо, быстро и дёшево — не бывает. Это не я придумал, это объективная реальность материального мира. Хотите качественно и в срок — платите нормальные деньги. Хотите дёшево и в срок — получите халтуру. Хотите качественно и дёшево — ждите до бесконечности.
На том конце провода выслушали. И ответили так, как отвечают в таких случаях всегда.
У них, видите ли, бюджет. Утверждённый, распределённый, подписанный. И изменить его невозможно. Никак. Ни при каких обстоятельствах. И вообще — это для детей. Детей! Слышите? Школы! Первое сентября! Самый важный день в году! А я, значит, заломил цену, жадный меркантильный тип, и теперь дети останутся без охраны, школы не откроются, и вообще — как мне не стыдно?
Детская карта. Разыгрывается каждый раз, когда нужно прикрыть собственную жадность или некомпетентность. Дети — это святое. Кто посмеет возразить? Кто посмеет сказать «нет, мои услуги стоят дороже», когда речь идёт о безопасности детей?
Я, вот, посмел.
Когда был молодой и глупый — повёлся бы. Поверил в высокую миссию, в важность момента, в то, что потом, когда всё сдадим, договоримся о доплатах, о новых контрактах, о долгосрочном сотрудничестве. Сейчас — старый и глупый. Или просто старый. Или просто научившийся видеть насквозь. Называл реальный ценник. Реальный — значит тот, за который реально можно сделать работу, не избивая себя и не сажая на голодный паёк бригаду. Ценник, включающий стоимость нормальных материалов, нормальной оплаты труда, нормальную маржу.
Выслушал в ответ длинную тираду. О нереальных требованиях. О том, что другие соглашаются. О том, что я теряю возможность поучаствовать в важном государственном проекте. О том, что детям нужна защита. О том, что первое сентября — святой праздник.
Пожал плечами. Трубка этого, конечно, не видела. Но пожал. Нет, так нет. Не договорились — бывает. Разговор окончен.
Следующие десять дней были похожи друг на друга как капли воды. Утром — звонок. Вечером — звонок. В обед — сообщение. Уговаривали. Просили. Стыдили. Давили на совесть. Напоминали о детях. Про деньги — ни слова. Сумма в договоре не изменилась ни на копейку. Просто — соглашайтесь, а там разберёмся. Вы же профессионал. Вы же понимаете важность момента. Сделайте одолжение. Поймите нас правильно.
Не понял. Не согласился. Не сделал.
А потом звонки прекратились. Видимо, нашли кого-то. Того, кто согласился. Того, кто — молодые, глупые, или отчаявшиеся, или просто не умеющие считать — сказал «да» и поставил подпись.
Жизнь пошла своим чередом. Август сменился сентябрём. Школы открылись. Дети пошли на уроки. Турникеты, надо полагать, стояли на входах. Камеры смотрели в коридоры. Отчёты легли на столы. Министр отчитался перед президентом. Всё хорошо, всё хорошо, прекрасная маркиза, дела идут и танцы живы.
Месяца через три, когда осень уже вступила в полную силу, позвонил знакомый. Человек, с которым работали раньше, знали друг друга давно, уважали. Голос у него был странный — смущённый и усталый одновременно.
Попросил глянуть одну школу. Тоже, кстати, из того самого списка. Камеры не показывают. Можно починить? Приедете, посмотрите?
Приехал. Почему бы нет. Работа есть работа.
Школа выглядела обычно. Типовое здание, типовой двор, типовая будка охранника на входе. Охранник — пожилой мужчина в форме, которая была ему слегка велика, сидел за столом и смотрел в маленький телевизор. На стене — монитор с разделённым на квадраты изображением. В большинстве квадратов — серая рябь. В некоторых — застывшие картинки коридоров.
Попросил проводить в серверную. Охранник проводил. Молча, не спрашивая, зачем и почему. Ему, похоже, было всё равно. Ему платили за присутствие, а не за понимание.
В серверной пахло пылью и перегретым пластиком. Провода свисали с полок, как гигантские спагетти. Половина — просто болталась в воздухе, не подключённая ни к чему. Другая половина — была подключена, но так, что диву даваться хотелось. Перекрученные, перетянутые, местами — с оголённой изоляцией. Монтаж, как говорят в таких случаях, «сралимазали». Сделали наскоро, кое-как, лишь бы закрыть бумагу.
Проверил камеры. Дотянулся до ближайшей, подправил разъём. Изображение появилось. Вторую, третью. Проблема была очевидной. Половина проводов просто недотянута до камер. Разъёмы не обжаты должным образом. Контакт есть, но пропадает при любом дуновении ветра.
В СКУД не полез. Не было нужды. Понятно уже было, что там то же самое. Турникеты, скорее всего, стоят в обход. Карты выдаются, но не учитываются. Система есть, а системы нет.
Вернулся к охраннику. Спросил:
— А почему вы, собственно, меня позвали, а не тех, кто делал?
Охранник посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, красные от бессонницы или от телевизора, в котором по вечерам показывали одно и то же. Он вздохнул. Глубоко, тяжело, как вздыхают люди, которых жизнь научила не ожидать ничего хорошего.
— Так мы подписали, что всё приняли. И сто процентов всё работает. А раз теперь не работает — это наша проблема. В гарантийный срок — ага, как же. Те, кто делал, уже растворились. Телефоны отключены. Фирма, говорят, ликвидирована. Новая открылась, но она к старой отношения не имеет.
Офигев слегка, уточнил:
— А зачем вы, вообще, подписали акт? Если система не работает и это видно невооружённым глазом?
Охранник помолчал. Потом ответил. И голос его был грустным, и взгляд был грустным, и вся его поза — ссутулившаяся, обречённая — говорила о том, что он знает ответы на вопросы, которые задавать бесполезно.
— Увы. Мы бы не подписывали. Но сверху пришел очень строгий приказ. Отчёты о стопроцентной оснащенности школ СКУД и видеонаблюдением уже легли на стол министру. А министр отчитался перед президентом. Понимаете? Уже отчитался. Уже доложил. Уже написал: всё готово, всё работает, дети под защитой. А если мы скажем, что не работает — значит, министр врал? Значит, президенту дали ложную информацию? Вы представляете, какие это последствия?
Представлял. К сожалению, прекрасно представлял.
Идея ясна. Идея проста и ужасна в своей простоте. Выделены средства. Огромные средства. Сотни миллиардов, если не триллионы — на безопасность детей, на защиту школ, на профилактику трагедий. Эти деньги проходят через множество рук. Министерство. Департамент. Управление. Подрядчик. Субподрядчик. Суб-субподрядчик. Суб-суб-суб... И сколько там ещё этих «суб» — никто толком не знает. На каждом этапе — откусывается кусок. На каждом этапе — остаётся всё меньше. И до реально выполняющих работу людей, до тех, кто должен тянуть кабель, настраивать камеры, проверять системы — доползает такая сумма, что взяться за работу соглашаются только самые отчаянные. Или самые рукожопые. Или те, кто знает: сделать качественно невозможно, а сделать кое-как — и сойти с рук — можно.
Но в отчётах — благолепие. В отчётах — проценты и галочки. В отчётах — прекрасная маркиза, всё хорошо. Камеры работают, турникеты считают, системы интегрированы, безопасность обеспечена.
Вот только камеры не показывают. Или показывают так, что разглядеть можно разве что силуэт. А система контроля не реагирует на человека с огнестрелом. Не реагирует, потому что её нет. Есть коробки, есть провода, есть бумажки. А системы — нет.
И когда случается страшное — когда звучат выстрелы, когда льётся кровь, когда дети прячутся под партами — все начинают искать виновных. Рамки не сработали. Камеры не увидели. Охранник не справился. Кто виноват? Кто ответит?
Никто.
Потому что бумаги подписаны. Отчёты сданы. Министр отчитался. Прекрасная маркиза, всё хорошо. А то, что дети погибают — так это уже не в отчётах. Это в реальности. А реальность, как известно, в отчёты не попадает.
Я посмотрел на охранника. Он смотрел в свой телевизор, где шла какая-то комедия. Люди смеялись. Двигались. Жили. А в соседнем помещении висели камеры, которые ничего не видели. И турникеты, которые ничего не контролировали. И система, которая не была системой.
Можно было починить. Можно было взять деньги и сделать работу. Но это была бы другая работа, другой контракт, другая история. А эта — уже была закончена. Подписана. Сдана в архив.
Я ушёл, не предложив своих услуг. Зачем? Чтобы в следующий раз, когда что-то сломается, снова оказалось, что гарантия не действует, подрядчик растворился, а отчёты уже давно легли на стол министру?
Нет.
Пусть будет как будет. Пусть камеры не видят. Пусть системы не работают. Пусть отчёты говорят, что всё хорошо. Пока не грянет гром. Пока не станет слишком поздно. Пока кто-то не спросит — почему?
Но ответа не будет. Потому что ответ невыгоден. Ответ не укладывается в отчётность. Ответ — это признание в том, что система сгнила изнутри, что деньги ушли в никуда, что дети — не святое, а разменная монета в большой игре расходов и остатков.
Я вышел из школы. Двор был пуст. Где-то вдалеке слышался шум проезжающей машины. Деревья стояли голые, черные, словно вырезанные из бумаги. Небо серело, обещая скорый снег или дождь.
Хорошо, что я не согласился тогда. Хорошо, что сказал «нет». Хотя — хорошо ли? Те, кто сделал эту работу, сделали её плохо. Но если бы я сделал её хорошо — что бы изменилось? Один объект. Одна школа. А вокруг — сотни, тысячи других. С такими же плохими проводами, неработающими камерами, подписанными актами.
Система больше, чем один человек. И чтобы она заработала иначе, нужно менять её целиком. А это уже не в моей власти.
Я шёл к машине и думал о том торговце, который поставил стульчик для мужей. Тихое решение. Изящное. Оно сработало, потому что было честным. Оно решало реальную проблему. Не создавало видимость — а решало.
Здесь же — сплошная видимость. Сплошная имитация. Сплошная прекрасная маркиза.
И ничего с этим не поделать.
