Осень в той части страны выдалась сырая, промозглая, с бесконечными моросящими дождями, которые словно бы издевались над всеми, кто осмеливался высунуть нос из сухого помещения. Гастрольный автобус, бывалый ЛАЗ с протертой обивкой сидений и вечным запахом солярки, неторопливо полз по разбитой дороге, осторожно огибая ямы, в которых легко могла бы утонуть небольшая лошадь. Музыканты — небольшая камерная группа из консерватории, направленная с культурной миссией в глубинку, — уже сбились со счета дней. Смена населённых пунктов происходила калейдоскопом. Позади остались райцентры с покосившимися домиками, посёлки с единственной улицей, сёла, где единственным источником новостей был сельский无线电, и теперь впереди маячила очередная точка на карте — какой-то затерянный в полях посёлок с многообещающим названием.
В окне автобуса мелькали унылые пейзажи. Голые деревья тянули к небу свои костлявые руки, поля были уже убраны, и только чёрные комья земли напоминали о недавно закончившейся жатве. Небо висело низко, серое, однородное, словно плохо оштукатуренный потолок. В салоне было прохладно — печка работала с перебоями, и музыканты, кутаясь в пальто и шарфы, вели неспешные разговоры.
— Опять какой-то клуб, — лениво протянул виолончелист по фамилии Капралов, мужчина с пышными усами и вечной трубкой в кармане, которую он, впрочем, почти не доставал. — Спорим на пятьдесят копеек, что там будет пахнуть варёной капустой и мышами?
— Скорее плесенью и нафталином, — отозвался скрипач Витя, совсем ещё молодой парень, вечно голодный и вечно влюблённый то в одну, то в другую местную красавицу. — Это уже третий клуб за неделю. Нормальный концертный зал нам, конечно, не светит.
— А ты не ной, — буркнул капельмейстер, седовласый мужчина с усталыми глазами. — Люди ждут. Им тут не до симфоний — им бы хоть что-то живое, не по телевизору.
Это была правда. В каждом посёлке их встречали с каким-то трогательным, почти детским восторгом. Местные жители, измученные однообразием бытия, смотрели на приезжих музыкантов как на посланников иного мира. Женщины принаряжались, мужчины брились и надевали лучшие рубашки, а в клубах, обычно пустующих, не было свободных мест. После концертов, как правило, устраивались импровизированные застолья, танцы под аккомпанемент расстроенного пианино, а затем... Затем наступала ночь, и музыканты, расквартированные по домам местных жителей, получали свою долю внимания — причём не только художественного.
Армен сидел у окна, отгородившись от товарищей газетой, которую читал уже третий раз подряд. Он был единственным, кто не участвовал в общих разговорах, не шутил и не жаловался на дорогу. Высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и тёмными, почти чёрными глазами, он казался портретом скульптора, решившего изваять идеального мужчину. Но была у Армена одна особенность, которую не видел зритель в зале, о которой знали только коллеги и о которой сам он предпочёл бы забыть.
Армен был армянином, и природа одарила его щедро — но, возможно, слишком щедро. Его тело, от шеи до пят, было покрыто густой чёрной шерстью. Не просто оволосением, а настоящим мехом, словно он был не человеком, а каким-то мифическим существом, заблудившимся в современном мире. Даже на спине, даже на плечах — везде ровный, густой покров, сквозь который кожа не просвечивала ни на миллиметр. А ниже пояса... там природа превзошла сама себя, одарив его органом таких размеров, что при виде его даже самые опытные женщины бледнели и пускались наутёк.
Это была трагедия Армена — молчаливая, незримая, но от того не менее мучительная. Он был человеком мягким, интеллигентным, с тонким чувством юмора и золотыми руками — он один чинил все инструменты в оркестре, мастерил какие-то хитрые приспособления, готов был прийти на помощь любому. Женщины любили его общество, его обаяние, его манеру говорить — но всё это рушилось в тот момент, когда дело доходило до постели.
— Эй, Армен, ты чего такой грустный? — окликнул его Витя, подсев ближе. — Опять думаешь о своём?
Армен медленно свернул газету и отложил её в сторону.
— О чужом не думаю, — ответил он спокойно, хотя в уголках его губ появилась едва заметная горечь. — А о своём думать устал.
— Да ладно тебе, — попытался бодриться Витя. — Вот увидишь, в этом посёлке обязательно найдётся...
— Нашёл уже, — перебил Армен, и в его голосе прозвучала непривычная резкость. — И не в одном. И что? Знаешь, как они смотрят? Сначала — восхищение. Потом — испуг. А потом... потом они уходят.
Витя замолчал, не зная, что сказать. Он был моложе Армена на десять лет, и его собственные романтические приключения всегда заканчивались успешно — во многом благодаря тому, что местные барышни, не избалованные вниманием столичных артистов, готовы были простить ему любую неопытность. Но Армену прощать было нечего — его проблема заключалась не в неумении, а в избытке того, что, по мнению большинства женщин, должно было присутствовать в меру.
Автобус тем временем остановился у покосившегося здания с надписью "Клуб", сделанной когда-то красной краской, но давно уже выцветшей до розового. Местные жители уже толпились у входа, разглядывая приезжих с нескрываемым любопытством. В толпе преобладали женщины — молодые и не очень, в цветастых платках и рукавицах, с красными от холода щеками.
Концерт прошёл как обычно. Армен играл свою партию безупречно, и несколько женщин в зале смотрели на него с откровенным восхищением. Одна из них — крепкая, румяная деваха лет двадцати пяти с русой косой вокруг головы — не сводила с него глаз весь вечер. Звали её Марфой, и она была дочерью местного председателя, что автоматически делало её одной из самых завидных невест в округе.
После концерта, как и полагалось, началось застолье. Столы накрыли прямо на сцене клуба, и местные женщины наперебой предлагали музыкантам свои кулинарные творения — солёные грибы, квашеную капусту, пироги с разнообразными начинками, домашнюю наливку. Марфа села рядом с Арменом и всюду следовала за ним, словно тень.
— А вы, значит, из самой консерватории? — спрашивала она, округлив глаза. — И долго учились? И трудно было? И какие города уже видели?
Армен отвечал охотно и обстоятельно. Марфа слушала, приоткрыв рот, и в её взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство. К полуночи, когда гости начали расходиться, стало ясно, что Марфа намерена продолжить знакомство.
— Пойду провожу Армена, — объявила она кому-то из подруг, и в её голосе звучала решимость.
Коллеги переглянулись. Капралов многозначительно кашлянул и отвёл Армена в сторону.
— Смотри, друг, — сказал он вполголоса. — Девка, кажется, настроена серьёзно. Может, тебе сначала... ну... предупредить её как-то?
Армен покачал головой.
— Предупреждать бесполезно, — ответил он. — Надо видеть. Только никто не хочет.
Он ушёл с Марфой в ночь, а коллеги остались в клубе, с трудом умещаясь на расстеленных прямо на полу матрасах. Ночь была холодной, и музыканты жались друг к другу, пытаясь согреться. Вскоре из дальнего угла, куда ушли Армен с Марфой, донеслись приглушённые голоса.
— Что там у них? — шепотом спросил кто-то.
— Тихо, — отозвался Капралов. — Не мешай.
Музыканты притихли, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то вдалеке лаяла собака, скрипела рассохшаяся дверь сарая, шелестел ветер в голых ветвях. Из угла, где укрылись Армен и Марфа, доносились то шёпот, то возня, то какие-то неопределённые звуки. Время тянулось бесконечно. Один час сменился другим, а потом — третьим. Никто не спал. Все ждали.
Под утро Армен вернулся один. Лицо его было серым, под глазами залегли тени. Он молча лёг на свой матрас и укрылся пальто.
— Ну? — не выдержал Витя. — Как?
Армен долго молчал, глядя в темноту. Когда он наконец заговорил, голос его звучал глухо.
— Она старалась, — сказал он. — Очень старалась. Но... не получилось. Ушла под утро. Сказала, что ей пора доить корову.
Больше он не сказал ни слова, и никто не решился его расспрашивать. Утром автобус тронулся дальше, оставляя позади посёлок и его разочарованную обитательницу.
Следующие несколько дней прошли без особых происшествий. Концерт сменялся концертом, посёлок — посёлком. Армен был по-прежнему молчалив и грустен, но играл безупречно, словно горе шло ему на пользу. Но на четвёртый день после памятной ночи с Марфой он проснулся с ощущением нестерпимого зуда.
Первым делом он попытался не обращать внимания. Почесался и забыл. Но зуд не проходил — напротив, усиливался, становился навязчивым, невыносимым. Армен ёрзал на сиденье, нервно дёргал плечом и наконец не выдержал.
— Чёрт знает что, — пробормотал он, почёсываясь с удвоенной энергией. — Что за напасть?
— Показался? — спросил Капралов с соседнего сиденья.
— Лучше бы показалось, — буркнул Армен. — Блохи, что ли?
Он запустил руку под рубашку и вытащил её, словно обжёгшись. Между пальцами блестело что-то маленькое, тёмное, живое.
— Во вши! — воскликнул Витя, заглянувший через плечо. — Ты где их подцепил?
Армен побледнел. Он отлично знал, где подцепил — и когда. Тот сарай, та ночь, та груда старого сена, служившего постелью... Он всегда был чистоплотен, но в условиях гастролей приходилось мириться с тем, что предлагали. А предлагали, как правило, совсем немного.
— В аптечке есть что-нибудь? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие.
Аптечка оказалась почти пустой — несколько упаковок аспирина, бинт, йод и бутылёк с мутной жидкостью.
— Керосин, — прочитал Витя этикетку. — Откуда он тут?
— Откуда бы ни был, — решительно сказал Армен. — Придётся использовать.
— Ты с ума сошёл? — замахал руками Капралов. — Керосин же кожу сожжёт!
— А ты предлагаешь мне чесаться до скончания веков? — огрызнулся Армен. — Нет так нет. Давай сюда.
Он схватил бутылёк и направился в конец автобуса, где было чуть больше места. Коллеги проводили его взглядами, в которых читалась смесь сочувствия и веселья.
— Постой, — окликнул его Капралов. — Ты хоть разбавлять будешь?
— Чем? — Армен обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Водой из-под крана? Её тут нет. Так что — или керосин, или ничего.
Он скрылся за тонкой перегородкой, отделявшей импровизированный туалет от остального салона. Через минуту оттуда донёсся характерный запах, а затем — сдавленный стон.
— Жжёт? — крикнул Витя.
— Ещё как, — отозвался Армен сквозь зубы. — Но действует.
Когда он вышел, от него несло керосином на весь автобус. Лицо его было красным, глаза слезились, но выражение решимости не покидало его.
— Ну как? — спросил Капралов, старательно сохраняя серьёзный вид.
— Горит, — коротко ответил Армен. — Но паразиты, надеюсь, сдохли.
— Это хорошо, — кивнул Капралов. — А теперь... слушай, у нас есть предложение.
— Какое? — подозрительно спросил Армен.
— Понимаешь, — Капралов замялся, подбирая слова. — Ты когда обработку проводил... ну... шерсть эту керосином смазал?
— Смазал, — подтвердил Армен. — А что?
— Так керосин — вещество маслянистое, — вступил в разговор Витя, еле сдерживая смех. — И... гм... в твоей шерсти теперь, наверное, образовалась идеальная среда для всякой живности. Если не все сдохли.
— И что ты предлагаешь? — Армен начинал терять терпение.
— Сбрить, — выпалил Витя. — Всё сбрить. Шерсть эту, всё. Тогда и паразитам негде будет прятаться, и... ну... в общем, так будет лучше.
Армен посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты издеваешься? — спросил он наконец.
— Нисколько, — вмешался Капралов, и в его голосе звучала искренняя озабоченность. — Подумай сам. Ты теперь пахнешь как бензоколонка. Вшей, может, и вытравил, а вот яйца их остались. В шерсти. И через пару дней всё начнётся сначала. А бритьё — это радикальное решение.
Армен молчал. Он знал, что они правды. Но мысль о том, чтобы сбрить свою шерсть, казалась ему кощунственной. Это было частью его, частью его существа, тем, что отличало его от других. Пусть это отличие приносило ему одни страдания — но это было его.
— Ладно, — сказал он наконец. — Лобок сбрею сам. А вот задницу... не вижу я её, что бы там ни говорили про гибкость армян.
— Мы поможем! — тут же вызвался Витя. — Честное слово, всё сделаем аккуратно!
Армен покосился на него с сомнением, но выбора не было. Через час, когда автобус остановился на очередной привал, вся компания собралась в сторонке. Армен, стиснув зубы, разделся ниже пояса и лёг на расстеленную клеёнку.
— Вещественное доказательство, — хмыкнул Капралов, разглядывая коллегу. — Никогда не видел такого количества волос на одном человеке.
— И не говори, — отозвался Витя, вооружившись ножницами. — Сначала состригу, а потом — бритвой. Армен, ты держись.
Процесс был долгим и мучительным. Ножницы вязли в густой шерсти, бритва тупилась через каждые несколько движений, а Армен лежал, уткнувшись лицом в локоть, и молчал. Он молчал, когда Витя обрабатывал его лобок, молчал, когда Капралов взялся за ягодицы, и только один раз издал сдавленный звук, когда бритва скользнула особенно неудачно.
— Осторожнее можно? — процедил он.
— Терпи, казак, — отозвался Капралов, не отрываясь от работы. — Зато потом как новенький будешь.
— Или как о plucked chicken, — добавил Витя и захихикал.
Наконец всё было кончено. Армен поднялся, ощущая себя странно, словно с него содрали кожу. Он провёл рукой по груди, где шерсть осталась нетронутой, и ниже, где теперь была только голая, раздражённая кожа.
— Странное чувство, — пробормотал он. — Словно я... незавершённый.
— Зато чистый, — бодро сказал Капралов. — А теперь спрячь это хозяйство и пошли. Нас, кажется, ждут.
Вечером того же дня труппа прибыла в районный центр — посёлок покрупнее предыдущих, с настоящей гостиницей и, что было особенно ценно, с баней. Баня оказалась общественной, старой постройки, с громкими скрипучими полками и вечно сырыми вениками. Но после недели в дороге любой бане были рады.
Мужская половина труппы — а это были почти все, кроме двух пожилых альтисток — направилась в баню ближе к вечеру. Раздевались молча, по-деловому. Армен, который уже успел привыкнуть к своему новому облику, разделся последним и старался не смотреть на товарищей.
— Ну и ну, — протянул кто-то из местных, оказавшийся в бане в то же время. — Атлет!
Армен, завернувшийся в простыню по пояс, лишь кивнул и прошёл в мыльную. Там он наконец скинул простыню и встал под душ.
Вода была тёплой, почти горячей. Армен мылся долго, тщательно смывая остатки керосина и вываривая из себя воспоминания о последних днях. Он не слышал, как в мыльную вошли новые посетители. Не слышал, как стихли разговоры. Не слышал, как кто-то охнул.
— Мамочки! — раздался за его спиной женский визгливый голос.
Армен обернулся. В мыльную, очевидно по ошибке, вошла группа женщин — судя по всему, местная команда по какому-то виду спорта, решившая, что мужской день уже закончился. Они стояли у входа, вытаращив глаза, и смотрели на него.
На него, высокого, широкоплечего, покрытого густой чёрной шерстью от шеи до середины торса — и совершенно голого ниже пояса, если не считать аккуратно выстриженного кружка вокруг ануса, который он, конечно, не видел, но который был прекрасно виден всем остальным.
— Это что... — пролепетала одна из женщин, — это... кто?
— Кинг-Конг, — выдавил кто-то из местных мужиков, наблюдавших сцену из угла. — Бритый Кинг-Конг.
Армен стоял, не в силах пошевелиться. Вода стекала по его телу, смывая мыло, но не смывая позора. Он чувствовал себя униженным, разоблачённым, выставленным на всеобщее обозрение. И одновременно — странно liberated. Словно с него смыли не только грязь, но и всё то, что тяготило его все эти годы.
— Вон! — заорала наконец одна из женщин, приходя в себя. — Вон отсюда! Извращенец!
Армен не стал спорить. Он схватил простыню, кое-как обмотался и выскочил из мыльной в предбанник, где его уже ждали хохочущие коллеги.
— Ты видел их лица? — задыхался от смеха Витя. — Ты видел? Кинг-Конг! Бритый Кинг-Конг!
— Заткнись, — буркнул Армен, но в его голосе не было злости. Только усталость.
— Нет, серьезно, — продолжал Витя, вытирая слёзы. — Ты теперь легенда. Всю область облетит. "Приезжал к нам музыкант — Кинг-Конг, ягодицы бритые!"
— И лобок, — добавил Капралов, тоже с трудом сдерживая смех. — Не забывай про лобок.
Армен молча одевался. Он знал, что они правды. История разнесётся по посёлкам и сёлам, обрастёт подробностями, станет местным фольклором. И он, Армен, армянин из консерватории, станет частью этого фольклора — персонажем анекдотов, героем сплетен.
Но впервые за долгое время это его не пугало. Он понял — или начинал понимать — что его отличие, его "особенность", его проклятие может стать чем-то иным. Может быть, не достоинством — но хотя бы не только источником страдания. Может быть, смех действительно лучшее лекарство. И может быть, когда-нибудь он встретит женщину, которая оценит его юмор так же, как его музыку.
— Пошли, — сказал он наконец, застёгивая пальто. — Нас ждёт очередной концерт. И очередная публика.
— Ты как, нормально? — спросил Капралов, внезапно став серьёзным.
— Нормально, — ответил Армен. И, подумав, добавил: — Даже хорошо. Знаешь, когда тебя видели голым и бритым в общественной бане, уже не так боишься показаться кому-то недостаточно хорошим.
— Это философски, — кивнул Капралов. — Мне нравится.
Они вышли из бани в холодный вечерний воздух. Небо уже темнело, и на нём проступали первые звёзды. Где-то вдалеке лаяли собаки, и из открытого окна клубного здания доносились звуки настраиваемых инструментов. Гастроли продолжались. Жизнь продолжалась. И Армен, человек, которого природа одарила слишком щедро, шёл вперёд, ступая по мёрзлой земле и чувствуя, как холод пробирается под пальто. Но ему было всё равно. Он был чист. Он был брит. И он был готов к следующей главе своей странной, невозможной, но единственно возможной жизни.
