Я кормила дочку. Третий раз за ночь. Сидела в кресле, прикрывшись пледом, и смотрела, как крошечные пальчики сжимаются и разжимаются. Таня сосала молоко и урчала, как котёнок. У меня слипались глаза, голова кружилась, но я боялась пропустить момент, когда она заснёт — иначе снова проснётся от того, что я её перекладываю.
В спальне зажегся свет.
— Ты чего не спишь? — спросил Макс сонным голосом. — Опять кормишь?
— Она проснулась.
— Она каждые два часа просыпается. Может, дашь ей смесь? Хоть ночью поспишь.
— Я хочу кормить грудью.
— Ну и мучайся, — он перевернулся на другой бок. — Только потом не жалуйся, что устала.
Я промолчала. Таня засопела ровнее, я осторожно встала, перенесла её в кроватку. Она дёрнула ручкой, но не проснулась. Я выдохнула и пошла в кровать.
Макс лежал на своём краю, отвернувшись. Я легла, чувствуя, как ноет спина и горят соски. За окном начинало светать. Через два часа Таня проснётся снова.
Всё началось не так.
Мы планировали беременность. Два года пытались, ездили по врачам, сдавали анализы. Макс держал меня за руку в клинике, когда я плакала от очередного отрицательного теста. Говорил: «Не переживай, у нас всё получится. Мы же вместе».
И получилось. Я забеременела. Он купил детскую кроватку, когда я была на четвёртом месяце. Сам собрал, потом переставил три раза, потому что «не нравится, как свет падает». Мы выбирали имя, спорили, мирились. Он гладил мой живот и разговаривал с Таней.
— Ты только роди, — говорил он. — А я вас обеих на руках носить буду.
Я верила.
Роды были тяжёлые. Двадцать часов, разрывы, эпидуралка. Я кричала так, что медсёстры выходили из палаты. Макс сидел в коридоре, потом зашёл на полчаса, побледнел, сказал: «Я не могу на это смотреть». И ушёл.
Таню принесли под утро. Я смотрела на неё и плакала. Такая маленькая, тёплая, моя.
Макс приехал на выписку. Улыбался, держал букет. Я тогда не обратила внимания, что он не поцеловал меня. Просто взял сумку и пошёл к машине.
Первые две недели он помогал. Готовил, убирал, покупал продукты. Я сидела с Таней, почти не спала, но была счастлива.
Потом он стал задерживаться на работе.
— Проект сдаём, — говорил он. — Ты же понимаешь.
Я понимала.
Он приходил, когда я уже покормила, уложила, сама валилась с ног. Садился за компьютер, уходил в телефон. Спрашивал: «Ты чего такая уставшая? Ложись спать».
— Я не могу лечь. Она проснётся.
— Ну и что? Проснётся — покормишь.
— Мне нужно высыпаться, чтобы было молоко.
— Молоко, молоко, — он вздыхал. — Только о ребёнке и думаешь. А про меня забыла.
Я думала, он шутит. Но он не шутил.
В три недели Таня начала плакать по вечерам. Колики. Она кричала так, что у меня подкашивались ноги. Я носила её на руках по квартире часами, качала, пела. Макс сидел в спальне с наушниками.
— Я не высыпаюсь, — сказал он однажды. — У меня работа, мне нужно быть в форме.
Я кивнула. Не спорила. У меня не было сил спорить.
В месяц он перестал ночевать дома. Сказал, что у друга беда, надо помочь. Потом ещё у друга. Потом сказал, что будет ночевать у мамы, чтобы высыпаться.
— Ты же всё равно не спишь, — говорил он. — А я утром заеду, помогу.
Я верила. Я хотела верить.
Когда Тане исполнилось два месяца, он перестал заезжать по утрам. Приходил вечером, ужинал, садился в телефон. Я просила подержать дочку, пока я в душ. Он брал, но через пять минут говорил: «Она плачет, наверное, есть хочет».
Я выходила мокрая, с шампунем в волосах, забирала Таню и кормила.
В три месяца он перестал возвращаться ночевать вообще. Жил то у мамы, то у «друга». Я перестала спрашивать. Стыдно было. Подругам не говорила, маме тоже. Мама бы сказала: «А я тебя предупреждала».
Я справлялась сама. Училась готовить одной рукой, держа Таню на другой. Училась спать сидя, с грудью во рту у дочки. Училась не плакать, когда совсем невмоготу.
Я похудела до своих девичьих килограммов, но тело было чужим — растяжки, швы, тёмные круги под глазами. Я не красилась, не причесывалась, ходила в старых футболках. Некогда было.
Макс приезжал раз в три-четыре дня. Смотрел на меня, морщился.
— Ты бы привела себя в порядок, — сказал он однажды. — Хоть волосы помыла.
— Я мою каждый день.
— Не похоже.
Я промолчала. Не стала говорить, что волосы лезут после родов, что я мою их, но они висят сосульками, потому что на сушку нет времени. Не стала говорить, что спина болит так, что я не могу разогнуться. Не стала говорить, что я не спала больше трёх часов подряд за три месяца.
Мне казалось, если я буду хорошей, терпеливой, не буду жаловаться — он вернётся. Поймёт, как мне тяжело, и вернётся.
Он не возвращался.
Всё случилось в субботу. Таня заснула днём, и я смогла принять ванну. Долго лежала в тёплой воде, смотрела на потолок. Потом вылезла, надела чистое, даже ресницы подкрасила.
Макс приехал вечером. Зашёл, посмотрел на меня.
— О, прихорашиваешься. К кому?
— Ни к кому. Просто захотелось.
— Давно пора.
Он прошёл на кухню, достал пиво. Я села напротив.
— Макс, — сказала я. — Когда ты вернёшься?
Он не ответил.
— Я не справляюсь одна. Я очень устала.
— Ты сама хотела ребёнка, — сказал он, не глядя на меня. — Я предлагал подождать.
— Мы два года пытались! Ты тоже хотел!
— Я хотел нормальную семью. А получилось… — он махнул рукой в мою сторону. — Ты изменилась после родов, я тебя не узнаю.
Я замерла.
— Что во мне изменилось?
— Всё. Ты вечно уставшая, вечно недовольная. Дома бардак, готовить некогда. Ты даже разговаривать перестала. Только ребёнок, ребёнок, ребёнок.
— Мне не с кем оставить Таню. Ты не помогаешь.
— У меня работа. Я не могу сидеть с ребёнком, у меня бизнес.
— Какой бизнес? Ты в такси работаешь.
— Вот именно! Я работаю, а ты сидишь дома. И даже с этим не справляешься.
Я смотрела на него и видела чужого человека. Не того, кто держал меня за руку в клинике. Не того, кто собирал кроватку и придумывал имя. Другого.
— Макс, — сказала я медленно. — Я родила твоего ребёнка. Я вытащила его из себя через боль, которую ты даже представить не можешь. Я кормлю его своей кровью и молоком. Я не спала три месяца. И я не жаловалась. Я просила только об одном — чтобы ты был рядом. А ты сбежал.
— Я не сбежал.
— Ты живёшь у мамы. Ты видел дочку за последний месяц раз пять. Ты не знаешь, сколько она весит, не знаешь, какие у неё глаза.
— У неё мои глаза, — сказал он обиженно.
— Нет, — я покачала головой. — Мои. Потому что я с ней круглосуточно. А ты только говоришь, что они твои.
Он допил пиво, поставил бутылку на стол.
— Я не могу так жить, — сказал он. — Ты меня достала.
— Тогда уходи, — сказала я. — Окончательно.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Ты сам себя выгнал. Три месяца назад. Я просто констатирую факт.
Он встал, надел куртку. У двери обернулся.
— Я заберу свои вещи на следующей неделе.
— Забирай, — сказала я.
Дверь хлопнула. Я сидела на кухне, смотрела на пустой стул напротив. В комнате заплакала Таня. Я встала, пошла к ней.
Она лежала в кроватке, красная, крошечная, сжав кулачки. Я взяла её на руки, прижала к себе. Она уткнулась носом мне в шею и затихла.
— Ничего, малышка, — прошептала я. — Мы справимся. Мы же вместе.
Я сидела в кресле, качала дочку и думала. Вспоминала, какой я была до беременности. Весёлой, лёгкой. Я улыбалась незнакомым людям в метро, смеялась над глупыми шутками, танцевала на кухне, когда никто не видел. Я была красивой. Я была счастливой.
Я не знала, вернусь ли к той себе. Но знала, что не хочу возвращаться к человеку, который видит во мне только то, что я перестала быть удобной.
Через неделю Макс приехал за вещами. Я собрала их в коробки заранее — его одежду, книги, компьютер. Поставила в прихожей.
Он вошёл, огляделся. В комнате играла Таня на коврике. Я сидела рядом, показывала ей погремушку. Она улыбнулась — первый раз так широко, беззубым ртом. У меня сжалось сердце.
— Она улыбнулась, — сказал Макс. — Ты видела?
— Видела.
Он стоял, смотрел на дочку. Я смотрела на него.
— Может, я останусь? — спросил он тихо.
— Нет, — сказала я.
— Почему?
— Потому что ты уходишь, когда тяжело. А с детьми всегда тяжело. Это не изменится.
Он молчал.
— Я не идеальная мать, — продолжила я. — Я устаю, я злюсь, я плачу в ванной, чтобы ты не слышал. Но я здесь. Каждый день. Каждую ночь. А тебя нет.
— Я был дураком, — сказал он.
— Был. Но это не внушительный, что всё можно вернуть.
Он взял коробки, вышел. У двери остановился.
— Ты всё равно красивая, — сказал он. — Я просто не заметил.
Я не ответила. Дверь закрылась. Я посмотрела на Таню. Она лежала на спине, рассматривала свои пальцы.
— Ну что, — сказала я ей. — Будем жить дальше?
Она повернула голову, посмотрела на меня. И снова улыбнулась.
Я улыбнулась в ответ.
Вечером я покормила Таню, уложила спать. Сама легла рядом, смотрела, как она дышит. Маленький носик, пушистые волосы, длинные ресницы. Моя девочка.
Я взяла телефон, удалила переписку с Максом. Не читая. Потом заказала продукты, чтобы не тащиться с коляской в магазин. Потом написала подруге: «Приходи в гости завтра. Соскучилась».
Она ответила через минуту: «Приду. Ты как?»
«Нормально, — написала я. — Кажется, теперь точно нормально».
Я выключила свет. Таня сопела рядом. Я закрыла глаза и впервые за долгое время не ждала, что кто-то войдёт в дверь. Не боялась, что меня осудят. Не надеялась, что меня поймут.
Я просто была. Мамой. Собой. Женщиной, которая справилась.
И этого было хватает.