Когда родственники начинают слишком активно интересоваться твоим имуществом, стоит ждать подвоха. Я это поняла, когда тётя Вера позвонила мне в семь утра в субботу.
— Машенька, ты же понимаешь, что квартира слишком большая для одной? Бабушка бы хотела, чтобы все были при деле.
Я лежала в постели, смотрела на трещину на потолке и слушала, как она дышит в трубку. Тяжело так, с присвистом.
Бабушка оставила мне двушку на Соколе. Не роскошь, но в Москве каждый метр на вес золота. Я там выросла, ночевала у неё каждые выходные, читала ей вслух последние три года, когда зрение совсем село.
Тётя Вера приезжала раз в полгода. С тортом из "Перекрёстка" и жалобами на жизнь.
— Вера Петровна, я только проснулась.
— Деточка, надо поговорить. Серьёзно поговорить. Я завтра подъеду, ладно?
Она не ждала ответа. Она уже решила.
На следующий день приехала в половине десятого. С сыном Артёмом. Ему тридцать пять, работает где-то менеджером, вечно в спортивной куртке и с пакетом семечек.
Я открыла дверь, они прошли, даже не разувшись толком. Артём сразу пошёл по комнатам, щёлкал выключателями, смотрел в окна.
— Хорошая квартира, — сказал он. — Жить можно.
Тётя Вера устроилась на диване, поставила сумку рядом. Большую кожаную сумку, из которой торчала папка с файлами.
— Машенька, мы семья. Надо делиться.
Я поставила чайник. Руки дрожали, но я старалась не показывать.
— Артёмке нужно съехать от нас, а денег на ипотеку нет. Ты молодая, можешь и в общаге пожить. Или комнату снять.
Я обернулась. Она смотрела на меня спокойно, будто предлагала поменяться яблоком.
— Я здесь живу, Вера Петровна.
— Живёшь-живёшь... А мы что, не родня? Мать моя всю жизнь тебя баловала, а про родного внука забыла.
Артём вернулся на кухню, взял со стола яблоко, надкусил.
— Мам, тут санузел раздельный. Удобно.
Я почувствовала, как что-то горячее поднимается от живота к горлу. Злость, наверное. Или просто усталость от наглости.
— Бабушка оставила квартиру мне. По завещанию.
Тётя Вера достала папку. Раскрыла, выложила листы на стол.
— Вот. Я тут посчитала. Квартира стоит двенадцать миллионов. Наследников трое: ты, я и Артём. По-честному — каждому по четыре миллиона. Переводи нам восемь, и дело с концом.
Она говорила это так буднично, будто обсуждала раскладку по борщу.
Я налила себе воды. Выпила залпом.
— Завещание на меня. Одну.
— Мы оспорим. Мать была больная, ты на неё давила. Артём уже с юристом говорил.
Он кивнул, жуя яблоко.
Следующие две недели тётя Вера звонила каждый день. То утром, то вечером, то среди ночи.
— Ты пожалеешь, что связываешься с нами.
— Артёмка нервничает, ему таблетки нужны, ты хоть понимаешь?
— Мы подадим в суд. Завещание отменят.
Я перестала брать трубку. Поставила на автоответчик. Голос тёти Веры скапливался в сообщениях, густой и липкий, как варенье.
Потом пришло письмо. Официальное, из юридической конторы. Они действительно подали иск об оспаривании завещания. Указали, что бабушка была недееспособна, что я оказывала на неё давление, что имею материальную выгоду.
Я сидела на кухне, читала этот текст и чувствовала, как холодеет спина.
Мне нужен был адвокат. Я нашла контору, записалась на консультацию. Женщина лет пятидесяти выслушала меня, полистала документы.
— Покажите медицинские справки о состоянии бабушки на момент подписания завещания.
Я достала папку. Я всё хранила. Каждую справку, каждую выписку. Три года ухода — это сотни бумаг.
Адвокат читала молча. Потом подняла глаза.
— У вас есть акт от психиатра о том, что она была вменяема. За неделю до завещания. Это сильный аргумент.
— Я знаю.
— А они знают?
— Нет.
Она улыбнулась. Первый раз за весь разговор.
— Тогда ждите суда. У них нет шансов. Но после проигрыша они могут подать на возмещение судебных расходов к вам. Правда, это тоже вряд ли пройдёт.
Суд назначили через месяц. Тётя Вера пришла при полном параде: в костюме, с укладкой, с Артёмом и адвокатом. Молодой парень в очках, с папкой бумаг.
Я сидела одна. С моим адвокатом и тихой злостью внутри.
Они говорили долго. О том, как бабушка была слаба, как я пользовалась её состоянием, как забрала всё себе, не думая о семье.
Потом моя адвокат положила на стол справку из психоневрологического диспансера. Акт освидетельствования. Подпись врача, печать.
— Гражданка Калинина была полностью дееспособна на момент составления завещания. Вот документ.
Лицо тёти Веры изменилось. Сначала побелело, потом покрылось красными пятнами.
— Это... Это подделка!
Судья посмотрел на бумагу. Потом на тётю Веру.
— Документ заверен государственным учреждением. Основания для сомнений отсутствуют.
Адвокат Артёма что-то шептал ему на ухо. Тот мотал головой.
Заседание закрыли через двадцать минут. Иск отклонили. Полностью.
Но самое интересное случилось после.
Когда мы выходили из зала, тётя Вера схватила меня за рукав.
— Ты специально. Всё подстроила.
Я высвободила руку.
— Я ничего не подстраивала. Я ухаживала за бабушкой.
— А нас даже не позвала! Мы бы тоже...
Она не договорила. Потому что обе мы знали, что это неправда.
Артём стоял у стены, листал телефон. Ему было всё равно. Для него это была просто попытка лёгких денег, которая не выгорела.
— Вы даже не приехали на похороны вовремя, — сказала я тихо. — Опоздали на два часа. Сказали, что пробки.
Тётя Вера открыла рот, но промолчала.
Я пошла к выходу. Ноги ватные, но я держалась.
На улице был октябрь. Серый, мокрый, с ветром, который задувал под куртку. Я стояла на ступеньках суда и дышала. Просто дышала.
Адвокат вышла следом, пожала мне руку.
— Удачи вам.
— Спасибо.
Я пошла пешком. Через весь город, через Садовое, мимо старых домов и новых вывесок. В квартиру вернулась через два часа, промокшая и замёрзшая.
Села на диван. На тот самый, где сидела бабушка последние годы. Где я читала ей Чехова и Паустовского, потому что она любила тихие истории.
В прихожей стоял её зонт. Я так и не убрала его.
На следующий день тётя Вера позвонила ещё раз. Я взяла трубку.
— Машка, ну хоть сто тысяч дай. На лекарства Артёму.
Я положила трубку, не ответив.
Потом заблокировала номер.
Через неделю пришло сообщение от двоюродной сестры, с которой я не виделась лет пять. «Слышала, ты тётю Веру обидела. Некрасиво как-то. Семья всё-таки».
Я не ответила и на это.
Квартира осталась моей. Я сделала небольшой ремонт: переклеила обои в комнате, поменяла шторы. Бабушкины вещи частично раздала, частично оставила. Её любимую шаль храню в шкафу.
Иногда, когда сижу вечером с книгой, мне кажется, что пахнет её духами. Старыми, «Красной Москвой», которую уже почти нигде не найти.
Тётя Вера больше не звонила. Но я слышала через дальних родственников, что она всем рассказывает, как я её «кинула». Как отсудила квартиру нечестным путём. Как настроили меня против родни чужие люди.
Артём, говорят, снял однушку на окраине. Живёт один, работает всё там же.
А я осталась в бабушкиной квартире. Хожу по тем же комнатам, смотрю в те же окна. Поливаю фикус, который она вырастила из отростка тридцать лет назад.
По ночам иногда думаю: а если бы я согласилась? Отдала деньги, съехала?
Но каждый раз прихожу к одному. Они не просили помочь бабушке. Не спрашивали, как она, нужно ли что-то. Они объявились только тогда, когда появилось что делить.
И тогда их жадность сработала против них самих. Они так спешили урвать кусок, что не удосужились проверить, есть ли у меня козыри.
А козыри были. Все справки, все документы, вся история ухода. Три года записей в медкарте, где я указана как сопровождающее лицо.
Они пришли за квартирой, а получили судебные расходы и позор.
Как думаете, стала бы я что-то им давать после всего этого?
Мать тёти Веры, моя троюродная тётя, теперь не здоровается, когда мы случайно встречаемся в поликлинике. Отворачивается демонстративно. Артём написал мне полгода спустя, попросил в долг двадцать тысяч. Я прочитала и удалила. А дальняя родня до сих пор обсуждает меня на семейных праздниках, куда меня, впрочем, давно перестали звать. Говорят, я возгордилась. Забыла, откуда вышла.