— Женщина, вы меня слышите? Не спите! Не закрывайте глаза!
Она слышала. Но тело стало чужим, тяжелым, налитым свинцом. Стекло хрустело на зубах. Сирена, крики, запах дыма. Вокруг суетились люди: кто-то держал ей голову, кто-то разрывал одежду. Ей было все равно, но где-то глубоко, на дне затуманенного сознания, билась одна мысль. Одна заноза, которая не давала провалиться в спасительную темноту.
Дочка. Садик. Через три часа.
Рука сама собой, словно отдельно от тела, скользнула в карман куртки. Телефон. Она нащупала его, вытащила, поднеся к глазам. Экран превратился в сплошную паутину трещин, корпус был выгнут, из динамитора сыпались осколки стекла. Она нажала на кнопку включения — ничего. Еще раз. Мертво. Полностью.
Сердце ухнуло куда-то вниз. Как теперь? Муж? Нет. Мужа не было, и не было уже давно. Родители? Давно в прошлом. Подруга… Лара. Сердце больно сжалось. Глупая ссора полгода назад. Лара тогда наговорила чего-то, она — в ответ, и теперь между ними зияла пустота, затянутая обидой. Нет, не Лара.
Сестра. Только сестра.
— Телефон… — прохрипела она, перекрывая шум приближающейся скорой. — У кого-нибудь… телефон…
Парень, который стоял рядом — виновник аварии, бледный, с трясущимися губами, тут же вытащил свой и сунул ей в руку. Он был цел, только разбита бровь.
Она не знала номера сестры наизусть. Никогда не знала. Зачем, если есть телефонная книга? Но тут она вспомнила. Сестра — бровист. У нее своя студия, и в соцсети, в шапке профиля, всегда висит номер для записи. Трясущимися пальцами она вбила в поиск знакомое слово, нашла аккаунт, нажала кнопку «Позвонить».
Гудки. Раз. Два. Три. Четыре.
— Студия красоты, алло, — раздался уставший, деловой голос сестры.
— Кать, это Настя, — язык заплетался, голос казался чужим. — Слушай… авария. Серьезно. Меня сейчас… скорая… повезут в больницу.
В трубке повисла тишина. Та самая, когда мозг переваривает информацию.
— Забери Ксюшу из сада, — выдохнула она, чувствуя, как силы покидают тело. — Пожалуйста. До семи.
— Поняла, — голос сестры стал жестче, собраннее. — Давай, выздоравливай.
Короткие гудки.
Настя выронила чужой телефон, и он со стуком упал на асфальт. Ей стало легко. Невыносимо легко. Ребенок будет в безопасности. Сестра не подведет. Она позволила себе расслабиться, уголки губ дрогнули в слабой улыбке, и мир погас.
---
Она очнулась от тишины. И от боли. Но боль была уже тупая, связанная, придавленная лекарствами. Потолок. Белый. Холодный. Ночь за окном была чернильной.
Настя лежала, приходя в себя, и первым делом потянулась за телефоном. Тумбочка была пуста. Ни телефона, ни часов. Ничего.
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, пульсируя в висках. Паника накрыла мгновенно, липкой волной. Она приподнялась на локтях, раздирая свежие швы, и закричала. Крик был хриплым, диким.
В палату влетела медсестра, шурша халатом.
— Тише, тише! Что вы? Очнулись? Слава богу, — она поправила капельницу, пощупала пульс. — Операция прошла успешно, все хорошо.
— Телефон… — прошептала Настя, оглядываясь. — Где мои вещи? Мой телефон…
— Вещи в камере хранения. Вас привезли без телефона, видимо, в суматохе… — медсестра замялась, и Настя вдруг почуяла неладное. — Он был полностью разбит, мы не стали его забирать. Скорее всего, остался на месте аварии.
— Ко мне кто-то приходил? — спросила она, впиваясь взглядом в лицо медсестры. — Меня искали? Сестра?
Медсестра отвела глаза, и этот жест был страшнее любого диагноза.
— Нет, милая, — мягко сказала она. — Никто не приходил. И не звонил. Никто не спрашивал, но вас все равно бы не разбудили, вы были под наркозом...
Настя откинулась на подушку. В голове зашумело. «Никто». Это слово упало в пустоту.
— Но она же… — прошептала она в потолок. — Я же звонила…
Она тут же придумала объяснение, крепкое, надежное, как стена. У сестры бизнес, клиенты, запись. И потом, Ксюша. Ребенок. С ней же нужно сидеть. Она просто очень занята. А завтра, ну да, завтра обязательно придет. С Ксюшей. Они придут вместе, и всё будет хорошо.
В больнице она пролежала еще два дня. Два дня, которые растянулись в бесконечность. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к шагам в коридоре. Каждый раз, когда открывалась дверь, она вздрагивала и натягивала улыбку.
Никто не пришел.
Ни сестра, ни дочь.
К концу второго дня стена, которой она себя оградила, дала трещину. Внутри поселилась холодная злость, смешанная с животным страхом. Что с Ксюшей? Где она?
Утром она, морщась от боли, натянула больничную одежду и, хромая, пошла к врачу.
— Выписывайте, — твердо сказала она, глядя в глаза молодому ординатору. — Я пишу отказ.
— Но вы не в том состоянии, чтобы… — начал он, глядя на её выписку.
— У меня ребенок, — перебила она. — Ребенок, за которым некому смотреть. Выписывайте.
Она нацарапала заявление трясущейся рукой, пообещала лежать и сама себе делать перевязки. В палату зашла та самая медсестра, которая была с ней в первую ночь — добрая, с уставшими глазами.
— Слушайте, — Настя поймала её за рукав. — У вас нет телефона? Мне нужно такси вызвать. У меня ничего нет, разбит… я не могу…
Медсестра понимающе кивнула, достала свой телефон, вызвала такси, а потом помогла собрать пакет с вещами — сумка чудом уцелела, документы и деньги были на месте. Задержали ещё на перевязку, и в итоге, прижимая руку к ушибленному боку, Настя вышла из больницы только к пяти часам вечера.
Воздух показался ей пьянящим. У входа её ждало такси, она назвала адрес сестры. Не домой. К сестре. За дочкой.
Она поднялась на лифте, прижимая руку к ушибленному боку, и нажала на кнопку звонка. Тишина. Нажала ещё раз. Никто не открыл.
«Ничего страшного, — подумала она, прислоняясь спиной к холодной стене. — Скоро шесть. Она сейчас заберет Ксюшу из сада и приедет сюда. Я просто подожду».
Она сползла по стене, села прямо на пол у двери, поджав под себя ноги. Боль пульсировала, голова кружилась, но она упрямо смотрела на лифт.
Двадцать минут спустя двери лифта открылись. Из них вышла сестра. Одна. В явно дорогом пальто, с идеальным макияжем и уставшим лицом. В руках — только ее сумка. Никакой Ксюши.
Настя вскочила, забыв о боли, резче, чем следовало.
— Где Ксюша? — закричала она. Голос сорвался, отразившись эхом от стен подъезда. — Где моя дочь, Кать?!
Сестра вздрогнула, увидев её, бледную, перевязанную, сидящую на полу. Но вместо испуга или радости, на её лице появилось раздражение.
— Ты чего орешь? — сестра поморщилась, доставая ключи. — Ты чего тут сидишь? Тебе же в больнице лежать надо.
— Где Ксюша?! — повторила Настя, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Сестра вздохнула, закатив глаза, вставила ключ в замок и спокойно сказала:
— У Лары. У меня же ненормированный график, я брови рисую, а не дома прохлаждаюсь. Куда я ее дену? Сама понимаешь, клиенты, деньги…
— Что? — Настя опешила. Имя подруги ударило наотмашь. — У… у Лары?
— Ну да, — сестра пожала плечами, открывая дверь и проходя в квартиру, даже не помогая ей переступить порог. — Ты же просила забрать. Я забрала. А куда мне её с собой на смену таскать? Думала, ты пару дней полежишь, я потом заберу. А ты раньше выписалась.
Настя не слушала. В голове билась только одна мысль. Лара. Та самая Лара, с которой они не общались полгода. Из-за пустяка. Она уже и не помнила, из-за чего именно — какая-то глупая обида, недосказанность, которая разъела их дружбу. У Лары двое детей, работа, она одна, как и она сама. И вдруг… Ксюша у нее. Она же могла забыть ее забрать, девочка, наверное, уже в интернате...
— Боже, — выдохнула Настя, разворачиваясь и хромая к лифту. — Боже, доча...
— Ты куда? — крикнула вдогонку сестра, но Настя уже нажимала кнопку вызова.
Она выбежала из подъезда, заметалась. Телефона нет, вызвать такси не с чего. Она подошла к первой же женщине, которая выгуливала собаку, объяснила сквозь слезы, что только что из больницы, что надо срочно. Та, испуганная её видом, вызвала машину.
Всю дорогу Настя сжимала в кулаке край куртки, заставляя себя не думать о том, что Лара могла забыть. Что ей чужие дети не нужны. Что она, обиженная, имеет полное право отказаться от такой ноши.
Лестница. Еще лестница. Передышка от нахлынувшей боли. И знакомая дверь. Звонок. Тишина. Тогда она начала стучать. Сначала костяшками пальцев, потом ладонью.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла Лара. Растрепанная, в домашнем платье, с кругами под глазами. И огромным, нелепым, круглым животом. Месяц восьмой, а то и девятый.
— Настя! — Лара всплеснула руками, и на её лице отразилось такое искреннее облегчение, что Настя на мгновение забыла, зачем пришла. — Ты почему так рано? Я подумала, ты только через неделю как минимум… Где ты была? Скорее садись, ты на ногах не стоишь!
Лара, не обращая внимания на свою беременность, засуетилась, помогая ей снять куртку, подхватывая под локоть, ведя в комнату.
— Садись, сюда, на диван, ноги выше, — командовала Лара, подкладывая подушку. — Ксюша! — крикнула она, не оборачиваясь. — Ксюша, иди скорее, мама приехала!
Из комнаты донесся топот маленьких ног, и Настя увидела свою дочь. Живую, здоровую, с бантиками, которые заплела ей чужая тетя. Ксюша бросилась к ней, обхватив за шею, и тут только Настя позволила себе выдохнуть.
— Мама, я скучала, — прошептала дочка в плечо.
Настя гладила её по голове, смотря на Лару. На её огромный живот, на усталое, но спокойное лицо.
— Лар… — голос дрогнул. — Прости меня за это… Я… я думала…
— Что ты думала? — Лара тяжело опустилась в кресло напротив, положив руки на живот. — Что я не возьму? Да ты что… Мне только Катя позвонила, я сразу поехала.
— Но мы же… — Настя не знала, как это сформулировать. — Полгода молчали. Я даже не помню точно из-за чего…
Лара отвела взгляд, принялась теребить край пледа.
— Я помню, — тихо сказала она. — Я тогда наговорила гадостей. Я знаю. Просто… я боялась.
— Чего?
— Того, что ты меня не поймешь, — Лара подняла глаза. В них стояли слезы. — Ты же всегда говорила, что я… что я бестолковая, что наступаю на одни и те же грабли. А я… я встретила его. Снова. Максима. Дура дурой, потеряла голову на одну ночь. Снова. И всё. Он, конечно, опять испарился. Даже про детей наших не спросил. А я... И… — она положила руку на живот. — Я решила оставлять. Знала, что ты скажешь: «Ты одна, с двумя детьми, куда тебе третьего?» Я не вынесла бы этого. Я боялась твоего осуждения. И сама нагрубила, чтобы ты не догадалась. Гормоны, страх, дурость — всё смешалось...
Настя смотрела на неё, и в груди медленно отпускала та самая обида, которая душила её полгода. Какая ерунда. Сравнить с тем, что сейчас происходило.
— И ты… когда сестра позвонила, ты сразу согласилась? — спросила она.
— Конечно, — удивилась Лара. — Ты что, серьезно? Ты в аварии. Какие могут быть обиды? Я сразу сказала: возьму к себе. Я бы и в больницу к тебе приехала, но… — она развела руками, указывая на свой «габарит». — Сама еле хожу, а больниц в округе много, никто трубку не берет, никто ничего не знает. Да и мне, чужой, не хотели вообще ничего говорить. И я звонила твоей сестре, уточнить, куда тебя увезли, в какую больницу, чтобы хоть передачу собрать. А она сказала: «Не знаю, мне некогда». И трубку бросила...
Настя закрыла глаза, осознавая произошедшее. На коленях заворочалась Ксюша, сонно щурясь.
— Мам, а мы останемся у тети Лары? Она котлеты вкусные делает.
Лара рассмеялась, утирая слезы.
— Останемся, малыш, — тихо сказала Настя, чувствуя, как усталость и боль отступают под натиском тепла, разливающегося в груди. — Останемся.
— Еще как останетесь, — засмеялась Лара, — котлеты сами себя не съедят!
А. П.