Я заступила на смену в 7:00. Утро выдалось спокойным: плановые осмотры, обсуждение тактики ведения родов с коллегами, заполнение документации. Но в 13:20 из приёмного покоя поступил срочный вызов: «Доктор, экстренно — первородящая, 41‑я неделя, отсутствие шевелений плода в течение 4 часов. КТГ — сниженная вариабельность, поздние децелерации».
Через 15 минут я уже была у пациентки. На кушетке лежала Анна, 26 лет. Бледная, с расширенными от страха глазами. «Он не шевелится… Раньше так активно толкался, а сейчас — тишина», — прошептала она. Быстро провожу осмотр: сердцебиение плода приглушённое, 95 ударов в минуту вместо нормальных 120–160. УЗИ подтверждает опасения: маловодие, обвитие пуповиной, признаки хронической гипоксии.
Объясняю Анне и её мужу: «У малыша нехватка кислорода, ситуация опасная. Чтобы избежать трагического исхода, нужно срочно родоразрешать. Оптимальный вариант — экстренное кесарево сечение. Вы согласны?» Анна сжала руку мужа, кивнула: «Да, делайте всё, что нужно. Только спасите моего ребёнка».
Запускаю протокол экстренной операции: анестезиолог готов к проведению спинальной анестезии; неонатолог с реанимационным набором на месте; акушерка подготовила операционный стол и инструменты; лаборатория подготовила компоненты крови на случай переливания; операционная сестра проверила стерильность материалов.
В 13:45 начинаем операцию. Ситуация осложняется тем, что из‑за маловодия плод принял не совсем типичное положение. Действую предельно аккуратно и быстро: разрез, вскрытие матки… Вижу: пуповина действительно туго обвила шею малыша дважды, образовав истинный узел.
В 13:52 на свет появляется мальчик. Тишина. Секунда, вторая — и слабый, прерывистый крик. Передаю его неонатологу: «Вес 3,7 кг, рост 52 см. Апгар 4, немедленная реанимация!»
Команда неонатологов мгновенно приступает к работе: осторожно освобождают шею от пуповины; проводят интубацию; подключают к аппарату ИВЛ; вводят препараты для стимуляции дыхания; контролируют жизненные показатели: пульс, сатурацию, давление.
Параллельно завершаю операцию у Анны: тщательно ушиваю матку; контролирую гемостаз — кровопотеря в пределах нормы; провожу профилактику атонии матки введением окситоцина; слежу за показателями давления и пульса пациентки.
Через 10 минут неонатолог поднимает глаза и с облегчением произносит: «Стабилизировался. Самостоятельное дыхание, пульс 130, сатурация 94 %. Переводим в отделение реанимации новорождённых. Прогноз осторожный, но благоприятный». У меня словно камень с души свалился.
Операция завершается в 14:20. Анну перевозят в палату интенсивной терапии. Следующие несколько часов я периодически проверяю её состояние: давление стабилизировалось на уровне 115/75 мм рт. ст.; пульс — 85 ударов в минуту; гемоглобин в норме; диурез адекватный; сознание ясное, ориентируется во времени и пространстве.
На следующий день, когда Анна уже могла сидеть, я принесла ей фото сына. «Он в отделении интенсивной терапии, — говорю. — Врачи отмечают положительную динамику: сегодня впервые открыл глаза, реагирует на голос, начал делать сосательные движения. Через день‑два сможем перевести его к вам, и вы сможете начать грудное вскармливание».
Анна закрывает лицо руками, плечи дрожат от слёз облегчения. Потом поднимает глаза, полные благодарности: «Я думала, что потеряю его… Спасибо, доктор. Вы подарили нам шанс на счастливую жизнь вместе».
Я сажусь рядом, чувствуя, как усталость отступает перед глубоким чувством удовлетворения. В такие моменты особенно ясно понимаешь, зачем выбрал эту профессию. Акушерство — это не просто набор медицинских манипуляций. Это умение в критический момент собраться, принять верное решение и сделать всё возможное, чтобы две жизни — матери и ребёнка — продолжились счастливо. Это ответственность, которую я принимаю с гордостью и благодарностью.