Когда Валера наконец уехал, Надежда Ивановна три дня ходила по квартире и улыбалась.
Просто так. Без причины.
Встанет утром — тишина. Никто не гремит в холодильнике в два ночи, никто не смотрит хоккей на всю громкость, не дышит перегаром в прихожей. Она сварила кофе, открыла окно, послушала двор. Подумала: вот оно. Сына вырастила, мужа пристроила, теперь поживу для себя. Купила абонемент в бассейн. Повесила в гостиной картину, которую Валера терпеть не мог: «что за мазня». Картина была акварельная, с берёзами, Надежда Ивановна купила её на ярмарке ещё в 2019-м и всё это время держала в шкафу.
Три комнаты — только её. Тишина — только её. Кот Тихон развалился на диване во весь рост и тоже, кажется, выдохнул.
Валера пил не страшно — не агрессивно, не с кулаками. Просто тихо и упорно, как капает кран: кажется, терпимо, но сводит с ума. Работал через раз, деньги уходили непонятно куда, в холодильнике к пятнице было пусто. Надежда Ивановна тянула всё сама — смены, квитанции, ремонт, Кирилла в школу, Кирилла в институт. Валера присутствовал в квартире как предмет мебели: занимал место, создавал неудобства, не вписывался в интерьер.
Когда умерла свекровь и оставила дом в деревне под Калугой, Надежда Ивановна не раздумывала долго.
— Валер, тебе надо туда поехать. Дом стоит пустой, зарастёт всё.
— Ну поеду, погляжу.
Он поглядел на неё. Потом на бутылку на столе. Потом снова на неё. Собрал сумку.
Удивительное дело — деревня его переделала. То ли воздух, то ли делать было нечего кроме как работать, то ли трактор, который он купил с рук по случаю и которым страшно гордился. Весной пахал огороды местным бабкам — за наличные, по-соседски. Зимой чистил дороги. Завёл кур, потом уток. Пить почти бросил — некогда, скотина не ждёт. Иногда присылал Надежде Ивановне фотографии: утки у забора, трактор в снегу, банка мёда от соседа-пасечника.
Она смотрела на эти фотографии и думала: вот бы он таким был всегда. Но не был. Обиды никуда не делись — осели где-то на дне, как накипь. Развод не оформляли: незачем, денег совместных нет, имущество поделено молча. Просто два человека, которые когда-то были семьёй, а теперь изредка пишут друг другу.
Продержалось её одинокое счастье недолго.
Внезапно позвонил Кирилл.
— Мам, ну ты же понимаешь — снимать сейчас это вылететь в трубу. Пятьдесят тысяч в месяц за нормальную квартиру, плюс коммуналка, плюс на всё остальное. Мы только поженились, нам накопить надо.
— Кирюш, у меня трёшка, не резиновая.
— Мам. Ну мам. — Он умел так говорить — тихо, почти обиженно, как в детстве, когда хотел велосипед. — Временно. Год, максимум два. Мы будем помогать по хозяйству.
Надежда Ивановна помолчала. Она работала диспетчером на заводе, смены через двое на третье, дома бывала много. Квартира трёшка, доставшаяся ещё от родителей. Сына она любила, как умела — то есть безгранично и немного слепо. Отказа он не знал никогда. Вот и сейчас.
— Ладно, — сказала она. — Но временно.
Маша оказалась девушкой хорошей. Медсестра в горбольнице, аккуратная, вежливая, первое время всё «Надежда Ивановна» да «разрешите». Готовила сама, за собой убирала. Надежда Ивановна выдохнула: ну ничего, перетерпим.
Первой ласточкой стала тюль.
— Надежда Ивановна, можно я поменяю занавески в гостиной? Нашла красивую тюль, и шторы блэкаут — вечером же в окна всё видно, некомфортно.
— Маш, мне нормально было.
— Ну просто красивее будет. Я сама куплю, не беспокойтесь.
Тюль повесила. Шторы тёмно-серые, плотные, до пола. Красиво — не поспоришь. Но гостиная стала другой. Чужой какой-то.
Потом пришла очередь плиты.
Маша увлеклась выпечкой. Сначала просто так — пироги по воскресеньям, Кирилл таял. Потом серьёзнее: бисквиты, эклеры, медовики на заказ. Страничка в соцсетях, подружки с упаковочной бумагой по вечерам на кухне.
— Надежда Ивановна, у нас духовка греет неровно. Можно поменяем плиту? Кирилл уже смотрел, хорошая есть за сорок две тысячи.
— Это моя плита, Маш. Она нормально работает.
— Ну она старая совсем. Мы оплатим.
Плиту поменяли. На столешнице поселился миксер — огромный, профессиональный, с серебристой чашей. Занял четверть рабочей поверхности. Вечерами кухня превращалась в кондитерский цех: запах ванили, стук венчика, Машины подружки за столом, смех, обсуждение заказов.
Надежда Ивановна приходила после смены, хотела просто чаю налить и сесть в тишине. Вместо этого — добрый вечер, Надежда Ивановна, присоединяйтесь, попробуйте вот это. Она улыбалась, пробовала, хвалила. Уходила в свою комнату.
— Кирюш, — сказала она как-то сыну, когда остались вдвоём. — Кухня теперь не моя.
— Мам, ну что ты. Всё ваше, всё общее.
— Именно. Общее. Понимаешь?
— Маша старается. Ей нравится готовить.
— Мне тоже нравилось, — сказала Надежда Ивановна.
Кирилл обнял её, чмокнул в макушку:
— Мамуль, не выдумывай. Всё хорошо.
Ковры ушли в ноябре.
— Надежда Ивановна, я купила робот-пылесос, он классный, но ковры мешают — застревает. Можно уберём?
— Маш, эти ковры...
— Я понимаю. Но они же пылесборники, если честно. И Тихон в них всё время катается.
Кота звали Тихон. Ему двенадцать лет, ходил медленно, любил греться на ковре у дивана. Теперь робот-пылесос гонял его по голому паркету. Тихон прятался под кровать и смотрел оттуда с укором.
— Понимаю как он, — сказала Надежда Ивановна вслух, ни к кому не обращаясь.
Шкаф появился в феврале. Огромный, белый, шесть секций. Затащили впятером, собирали три часа. Встал в комнате Кирилла под самый потолок — тютелька в тютельку между стеной и балконной дверью.
— Его теперь не вынести оттуда никогда, — сказала Надежда Ивановна.
— Зачем выносить? — удивился Кирилл.
— Затем, что это моя квартира.
— Мам, ну ты что.
В ванной у Надежды Ивановны полок не было видно. Флаконы, пузырьки, баночки с надписями по-корейски, сыворотки, тоники, патчи. Надежда Ивановна нашла своё место для зубной щётки — самый угол, за зеркалом.
Однажды пришла Машина подруга Света с дочкой лет семи. Девочка бегала по квартире, трогала всё подряд, опрокинула Тихонову миску. Потом Маша сказала соседке в подъезде — Надежда Ивановна случайно слышала через дверь:
— Заходи к нам как-нибудь, у нас дома посидим.
У нас дома.
Надежда Ивановна зашла к себе в комнату, закрыла дверь. Тихон пришёл следом, запрыгнул на кровать, ткнулся носом в ладонь. Она не могла себе объяснить, что именно не так. Маша не грубила. Кирилл не хамил. Квартира стала чище, уютнее, вкуснее пахла. Объективно — лучше. Но Надежда Ивановна каждое утро просыпалась с ощущением, что она здесь в гостях. Что нельзя выйти на кухню непричёсанной. Что надо здороваться, улыбаться, держать лицо. Что в выходной нельзя просто лечь на диван в старом халате — вдруг придут Машины подружки.
Она стала раньше уходить на работу. Позже возвращаться.
В марте она поговорила с сыном.
Дождалась воскресенья. Маша уехала к маме. Кирилл сидел с кофе перед телевизором.
— Кирюш, выключи на минуту.
Он обернулся. Что-то в её голосе заставило нажать на паузу.
— Мам, что случилось?
— Ничего не случилось. — Она села напротив. — Я хочу сказать тебе кое-что, и хочу, чтобы ты услышал. Не обиделся, а услышал.
— Ну говори.
— Вам надо съезжать.
Кирилл поставил кружку.
— Что?
— Ты взрослый мужчина двадцати шести лет. У тебя жена. Вам нужен свой дом.
— Мам, мы копим. Маша уже нормально зарабатывает на выпечке.
— Я знаю. Поэтому и говорю: пора. Снимите квартиру.
— Пятьдесят тысяч в месяц выкидывать?
— Кирюш. — Она посмотрела на него. — Я вас люблю. Обоих. Маша хорошая девочка, я правда так думаю. Но я два года хожу по собственной квартире как гость. Я боюсь выйти на кухню в воскресенье, потому что там могут быть чужие люди. Тихон прячется под кроватью от пылесоса. Я не знаю, где моя зубная щётка.
— Это же мелочи, мам.
— По одной — да. Вместе — это моя жизнь. — Она помолчала. — Я не выгоняю. Даю вам три месяца. Найдите что-нибудь.
Кирилл долго молчал. Потом сказал тихо:
— Я думал, тебе не одиноко с нами.
— С вами мне одиноко. Это разные вещи.
Он не обиделся. Или обиделся, но не надолго. Через неделю они с Машей поехали смотреть квартиры. Нашли двушку в Бутово — сорок три тысячи в месяц плюс коммуналка.
— Дорого, — сказал Кирилл.
— Жизнь дорогая, — сказала Надежда Ивановна.
Они съехали в мае. Шкаф разобрали и увезли. Миксер забрали. Флаконы из ванной исчезли. Осталась плита — хорошая, новая — и шторы блэкаут, которые Надежда Ивановна оставила: неожиданно привыкла.
В первую субботу после их отъезда она встала в десять, вышла на кухню в халате, с немытой головой, налила кофе и села у окна. Тихон запрыгнул на стул напротив.
Было тихо. Совершенно, абсолютно тихо.
Она позвонила Маше вечером.
— Как устроились?
— Хорошо, — сказала Маша. — Надежда Ивановна, вы приезжайте. Я испеку что-нибудь.
— Приеду, — сказала она. — Обязательно приеду.
И это была правда. В гости — с удовольствием. Но дома, в своих трёх комнатах, она снова была хозяйкой. Картина с берёзами смотрела со стены. Тихон спал на ковре — том самом, который она достала в первый же вечер и раскатала у дивана.
