Солнечный ожог
Роман увидел этот телефон раньше, чем услышал шум воды в ванной.
Экран вспыхнул на тумбочке у кровати — коротко, белым прямоугольником в полумраке гостиничного номера. За стеклянной дверью ванной текла вода, и сквозь шум душа доносилось, как Лариса переставляет флаконы на стеклянной полке. На кровати лежало её парео, брошенное наискось, возле кресла стояла соломенная сумка с мокрым полотенцем, а на спинке стула висело её синее платье, в котором она ходила к ужину.
Роман протянул руку почти машинально.
Он не собирался читать переписку. Так ему хотелось думать в первую секунду. Просто экран загорелся, имя бросилось в глаза само.
Илья.
Всего одно сообщение: «Ты решила, как скажешь ему?»
Роман почувствовал, как по спине будто прошёлся холодный сквозняк, хотя кондиционер гудел ровно и мягко. Имя было знакомое. Не случайное. Не какой-нибудь аниматор из отеля и не экскурсовод с пляжа.
Илья Кравцов.
Когда-то, ещё до свадьбы, Лариса рассказывала о нём так, как женщины рассказывают не о мужчинах, а о возрасте, в котором всё было впервые: о студенческом театре, о поездах без денег, о прогулках по набережной, о том, как Илья читал ей стихи смешным серьёзным голосом. Потом они расстались. Потом в её жизни появился Роман. Потом было всё остальное: ипотека, работа, маленькая дочь, школа, свекровь, ремонты, бесконечные деньги на зубы, курсы, коммуналку, зимние сапоги.
Имя Илья давно стало чем-то архивным. Как старый билет в книге. И вот оно лежало у него перед глазами, живое, короткое, сегодняшнее.
За стеной душ выключили. Роман положил телефон обратно на тумбочку так быстро, что тот чуть не соскользнул. Сердце стукнуло один раз сильно, неприятно.
Он отошёл к балконной двери и взял с подоконника стакан с водой. Руки у него были сухими, но держал он стакан так, будто мог разбить.
Лариса вышла из ванной в белом гостиничном халате, вытирая волосы полотенцем.
— Там полотенце маленькое совсем, — сказала она, не глядя на него. — Для рук, а не для головы.
Она подошла к чемодану, открыла верхний карман, достала свою косметичку. Всё как обычно. Но уже не как обычно.
Роман смотрел на неё и не узнавал эту минуту. Будто в привычную декорацию подставили другой смысл.
— Лара, — сказал он.
Она подняла глаза в зеркало.
— Что?
— Тебе кто-то писал.
— Ну и что?
— Илья.
Полотенце замерло у неё в руках.
Не надолго. На секунду. Но Роман увидел.
У бассейна
Ещё днём всё было проще. Или ему казалось, что проще.
После обеда у бассейна стояла та особая отпускная леность, когда жар от плитки поднимается к лицу, дети визжат в мелкой воде, кто-то несёт на подносе стаканы с апельсиновыми напитками, а взрослые делают вид, что им не скучно лежать по шесть часов под солнцем. Лариса сидела на шезлонге в широкополой шляпе и читала книгу, держа ноги на сложенном полотенце. Роман вернулся от бара с двумя стаканами — себе минеральную воду, ей холодный чай с лимоном.
— Опять читаешь? — спросил он, ставя стакан на маленький круглый столик между шезлонгами.
— А что мне делать?
— Купаться. Ходить. Мы же приехали не чтобы ты четыре дня книгу листала.
Она положила закладку между страниц и подняла голову.
— Рома, я с утра была на море. Потом ходила на массаж. Потом в магазин за кремом. Я не лежу бревном.
— Я не говорю, что бревном. Я говорю — мы могли бы вместе на пирс сходить. Или на прогулку после жары. А ты всё сама по себе.
Лариса посмотрела на него поверх тёмных очков.
— А ты замечал, что когда я иду с тобой, это не прогулка, а маршрут? Мы должны повернуть, сесть, выпить, сфотографироваться, потом ещё обязательно туда, куда ты придумал.
— Нормально. Если бы я не придумывал, мы бы весь отпуск провалялись.
— Почему обязательно «мы»? — тихо спросила она. — Почему тебе так трудно допустить, что я могу просто полежать у бассейна и почитать?
Роман сел на край соседнего шезлонга.
— Потому что это наш отпуск.
Она сняла очки и посмотрела прямо на него — спокойно, без ссоры в голосе, оттого особенно жёстко.
— Нет, Рома. Это мой отпуск, не твой. Вернее, не только твой. Я не обязана отдыхать по твоему расписанию.
Сказано было негромко. Но рядом сидевшая женщина в соломенной шляпе чуть повернула голову, а мальчик с надувным кругом на миг замер возле бортика. Роман почувствовал, как к лицу прилила кровь.
— Отлично, — сказал он. — Тогда отдыхай.
Он встал, взял свой стакан и пошёл к выходу с бассейна, стараясь не оборачиваться. Уже у лестницы всё-таки оглянулся. Лариса опять открыла книгу, но не читала. Смотрела в одну точку перед собой, туда, где вода дрожала от солнца.
Он тогда решил, что она просто устала. Что ей, как всегда, надо побыть одной, а к вечеру отойдёт. За двадцать лет брака он привык любую трещину считать временной. Будто отношения сами по себе похожи на кухонный стул: шатается — подложи картонку, и стоит дальше.
Но теперь, у балконной двери, после вспыхнувшего имени на её телефоне, слова у бассейна повернулись иначе.
Имя, которое осталось
— Да, Илья, — сказала Лариса, глядя на него в зеркало. — И что?
Она говорила спокойно, но Роман видел, как у неё напряглась шея под влажными прядями.
— Ты с ним общаешься?
— Иногда.
— Иногда? — Роман поставил стакан на подоконник. — А я должен был узнать об этом вот так?
— А как ты должен был узнать? Я обязана отчитываться, кто мне пишет?
— Вообще-то да, если это человек, которого ты когда-то любила.
Лариса медленно повернулась к нему лицом.
— Серьёзно?
— А что, нет?
— Нет, Рома. Я не обязана отчитываться. И ты очень хорошо знаешь, что мы с Ильёй не виделись сто лет. Точнее, до недавнего времени.
— До недавнего времени?
Он почти сплюнул эти слова.
Она положила полотенце на стул, подошла к кровати, взяла телефон, прочитала сообщение, заблокировала экран.
— Не сейчас.
— А когда? Когда решишь, как мне сказать? Это вот об этом он пишет?
Лариса сжала телефон в ладони.
— Я не хочу говорить в таком тоне.
— А в каком? В отпускном? У бассейна, между коктейлем и морем?
Она подошла к чемодану, достала бельё, аккуратно положила на кровать. Будто занималась самым обыденным делом и разговор не стоил того, чтобы ускорить движения.
— Ты уже всё придумал, да? — сказала она. — Кто кому пишет, кто в чём виноват.
— А что я должен думать?
— Хоть раз — не только о себе.
Эта фраза ударила неожиданнее, чем имя на экране. Роман шагнул к столу, но остановился у кресла.
— Отлично. Значит, теперь я эгоист.
— Не теперь. Ты давно такой. Просто раньше я это называла по-другому: забота, характер, привычка всё держать под контролем.
— Я держал под контролем семью.
— Нет, Рома. Ты держал под контролем всё, что тебе казалось твоим. Мой график. Мою усталость. Моё настроение. Мой отпуск тоже.
Он рассмеялся коротко, без веселья.
— И поэтому ты переписываешься с бывшим?
— Илья не мой бывший в том смысле, о котором ты думаешь.
— Конечно. Он просто пишет тебе вечером: “Ты решила, как скажешь ему?”
На секунду Лариса закрыла глаза. Потом открыла и вдруг сказала совсем тихо:
— Да. Потому что я действительно должна тебе кое-что сказать.
От этого тихого голоса Роману стало хуже, чем от любого крика.
Гостиничный свет
На ужин они не пошли.
За окном погас розовый вечер, включились дорожки у бассейна, с территории ресторана доносилась музыка и звон тарелок. По коридору дважды прошли дети — сначала с надувным мячом, потом, видимо, уже в пижамах, потому что родители громко шипели на них из-за двери.
В номере горели только бра у изголовья и лампа у письменного стола. Лариса сидела на краю кровати в том же синем платье, только волосы высохли и легли на плечи жёсткими волнами. Роман стоял у балконной двери. Открыть он её не решался — с улицы шёл влажный тёплый воздух, пахло хлоркой и жасмином, а ему и так было нечем дышать.
— Говори, — произнёс он.
Лариса сложила руки на коленях. Не сцепила в замок, а просто положила одну на другую. Он помнил этот жест по роддому, по разговору о кредитах, по моментам, когда ей было трудно не заплакать при нём.
— Я не изменяла тебе, — сказала она. — Сразу это скажу, чтобы ты не строил лишнего.
Он хотел съязвить, но не смог. Только кивнул.
— Илья написал мне полтора месяца назад. Через общих знакомых нашёл. У него сейчас свой небольшой центр, они делают курсы для взрослых, которые хотят сменить работу. Он знал, что я когда-то занималась текстами, обучением, что вела группы. Помнишь, я в учебном центре работала до Дашкиного девятого класса?
— Помню, — отозвался Роман.
Конечно, помнил. Потом Дашке понадобились репетиторы, поездки, олимпиады. Потом его мать заболела суставами и перебралась к ним на полгода. Потом всё как-то само сложилось так, что Лариса ушла с работы “на время”, а вернуться уже не получилось. Она подрабатывала дома — что-то редактировала, помогала знакомым с документами, вела кружок два раза в неделю в библиотеке. Роман всегда говорил: “Ну и хорошо, без нервотрёпки”.
— Он предложил мне работу, — сказала Лариса.
Роман оттолкнулся от подоконника.
— Какую ещё работу?
— Курсы. Группы. Сначала онлайн, потом очно. В сентябре запускают новый набор. Я съездила к ним в офис, поговорила. Мне понравилось.
— И ты молчала?
— Да.
— Почему?
Лариса посмотрела на него так, будто вопрос был странным.
— Потому что ты бы сразу начал считать. Кто будет готовить. Кто отвезёт мать к врачу. Как я буду ездить. Нужна ли мне вообще работа, если у нас “и так всё нормально”. Ты бы даже не услышал, что я говорю не о деньгах.
Роман открыл рот, чтобы возразить, и вдруг понял, что все её слова — уже знакомые. Не по смыслу, а по траектории. Он действительно в первую очередь думал бы о том, как это встроить в их нынешнюю жизнь. Не о том, чего она хочет.
— А Илья тут при чём? — спросил он глухо.
— При том, что он меня позвал. При том, что с ним можно говорить не через сопротивление. При том, что он, когда я сказала: “Я, наверное, уже разучилась”, ответил: “Если у тебя до сих пор горят глаза, значит, не разучилась”. Ты давно мне что-то такое говорил?
Роман молчал.
Лариса встала с кровати, прошла к столу, взяла со спинки стула свой кардиган и накинула на плечи. В номере не было холодно, но её знобило.
— Это не про него, — сказала она уже тише. — И не про роман. Мне сорок шесть, Рома. Я не девочка, чтобы в отпуске кидаться в какую-то дурь. Это про то, что я вдруг поняла: если я сама себе не скажу “можно”, никто не скажет. Ни ты, ни Даша, ни твоя мама, ни мои страхи.
— И поэтому ты решила сказать мне об этом в отпуске?
— Нет. Я не решила. Я оттягивала. А сегодня у бассейна ты опять начал за меня решать, как мне лежать, куда идти и чем дышать. И я сорвалась.
Роман сел наконец в кресло. Ноги вдруг стали тяжёлыми.
— Сообщение... “Ты решила, как скажешь ему?” — повторил он. — Это про работу?
— Про работу. И про то, что я хочу выйти из дома не как “подмога всем”, а как человек со своей жизнью.
Он потёр лицо ладонью. Всё объяснение было простым. Настолько простым, что от этого становилось стыдно. Но стыдно — не значит легко.
— Почему именно Илья? — спросил он после паузы. — Почему не какая-нибудь Наташа, не бывшая коллега, не кто угодно ещё?
Лариса чуть улыбнулась, и от этой усталой улыбки у него сжалось в груди.
— Потому что жизнь иногда издевается с выбором персонажей. Ты думаешь, мне самой легко было увидеть его имя и не почувствовать, как меня откатило в двадцать лет? Но взрослость, Рома, не в том, чтобы не помнить. А в том, чтобы не путать память с сегодняшним днём.
День, который не начался заново
Ночью Роман почти не спал.
Лариса легла ближе к стене, отвернулась, но не от обиды — от усталости. Он это чувствовал по тому, как быстро у неё выровнялось дыхание. Сам он лежал на спине, смотрел в потолок и слышал всё: как в коридоре хлопают двери, как кто-то из соседнего номера двигает стул по плитке балкона, как под утро в саду начинают кричать птицы.
Ему всё время казалось, что разговор ещё не закончен. Что она сказала только первую, самую удобную часть. Что за работой стоит что-то ещё. Или наоборот — именно работа и есть то самое главное, чего он не замечал годами, а теперь не знает, как к этому подступиться.
Утром Лариса встала раньше. Из спальни был виден проём ванной, свет под дверью и её тень у зеркала. Когда она вышла, на ней были светлые льняные брюки и белая футболка, волосы собраны в низкий хвост.
— Я пойду к морю, пока не жарко, — сказала она.
— Подожди.
Она остановилась у двери.
— Что?
Роман сел на кровати, опустил ноги на пол.
— Я хочу с тобой.
Лариса посмотрела на него внимательно. Не недоверчиво, а будто пытаясь понять, это просьба или рефлекс.
— Если хочешь идти со мной, — сказала она, — то просто идти. Не тащить меня завтракать сначала, не предлагать катер, рынок и фотографии на пирсе.
Он кивнул.
— Хорошо.
Она взяла соломенную сумку, положила туда воду и полотенце. Роман встал, натянул шорты и футболку, накинул рубашку поверх. Солнце ещё не било в окна, и пол был прохладным.
Они вышли из номера, прошли по коридору к лифту, потом через холл к дорожке, ведущей к пляжу. Из лобби пахло кофе и сладкой выпечкой, у стойки сидел сонный администратор, а у входа женщина в панаме ругалась с мужем из-за забытых очков.
По деревянному настилу они спустились к воде.
Море утром было почти пустое. Несколько человек плавали у буйков, пожилая пара сидела у самой кромки, поставив тапочки в ряд. Лариса сняла сандалии, взяла их в руку и пошла по мокрому песку. Роман шёл рядом, чуть сзади.
— Ты правда хочешь работать? — спросил он, когда они отошли подальше от лежаков.
— Да.
— Даже если это перевернёт весь наш быт?
Она остановилась и повернулась к нему.
— Наш быт давно стоит на мне. Просто ты называешь это естественным устройством жизни.
Он хотел сразу возразить, но промолчал. Перед глазами вдруг начали всплывать совсем маленькие сцены, до смешного бытовые: как его мать зовёт с кухни “Ларочка, таблетки где?”, хотя он сидит рядом; как Даша звонит не ему, а матери: “Мам, папе скажешь, что я задержусь?”; как он сам, войдя домой, спрашивает из прихожей: “Есть что поесть?”, не потому что приказывает, а потому что так повелось. И именно в этом “повелось” сейчас было что-то стыдное.
— Я не думал, что тебе так тесно, — сказал он.
Лариса пожала плечом.
— Потому что тебе не было тесно.
Они пошли дальше вдоль воды. Волна накатывала на песок, тонко шурша, и отступала. Роман смотрел на её следы — узкие, чёткие, чуть косолапые, как всегда. Он знал эту походку двадцать лет и впервые почувствовал, что знает не человека, а только удобную версию рядом с собой.
Знакомый голос
После завтрака Лариса всё-таки ушла одна — не к бассейну, а на территорию отеля, где в тени пальм стояли плетёные кресла. Роман сказал, что хочет съездить в город, пройтись по набережной. Она кивнула, не удерживая и не предлагая компанию.
До остановки от отеля ходил маленький белый автобус. Роман сел у окна, доехал до центра, вышел у рынка и медленно прошёл вдоль лавок с полотенцами, специями и дешёвыми магнитами. Ничего не хотел покупать. Просто нужно было двигаться.
У гавани он остановился возле кафе с тремя столиками на улице. За соседним столиком двое мужчин спорили о рыбалке. Один из них смеялся так раскатисто, что Роман невольно обернулся.
И замер.
Это был Илья.
Седина на висках, загар, тёмно-синяя рубашка с закатанными рукавами. Он изменился, конечно. Но в лице осталось то самое спокойствие, которое Роман помнил по одной случайной встрече много лет назад, на какой-то институтской пьянке, куда они с Ларисой заехали уже парой. Тогда Илья посмотрел на него без вражды и без интереса — просто как человек, который уже всё про себя понял и чужую роль не оспаривает.
Илья тоже его увидел. Узнал сразу.
На секунду оба остались в этой неловкой паузе, когда можно сделать вид, что обознался. Но Илья поднялся из-за стола сам.
— Роман? — сказал он. — Вот уж не думал.
Голос был низкий, спокойный.
— Я тоже, — ответил Роман.
Тот мужчина, что сидел с Ильёй, расплатился и ушёл к пирсу, бросив: “Я тебя потом наберу”. Они остались стоять вдвоём у столика, и эта сцена была до смешного нелепой. Не драка. Не разоблачение. Два взрослых мужика на жаркой набережной, у которых когда-то была одна женщина в разном времени.
— Сядешь? — предложил Илья.
Роман помедлил, потом сел.
Официантка принесла воду. Несколько секунд оба молчали.
— Ты Ларисе написал, — сказал Роман наконец.
Илья кивнул.
— Написал.
— Удачное место для встречи.
— Я не из-за неё сюда приехал, если ты об этом. У нас тут группа на выезде. Тренинг для преподавателей. Она просто сказала, что будет в этих числах в отпуске. И я подумал, раз уж так совпало, можно увидеться.
— Увиделись?
— Нет. И не собирался, пока она сама не захочет.
Эта фраза была сказана без нажима. Но Роману стало неприятно. Не из-за подозрения. Из-за того, как точно она ложилась на его вчерашнее “это наш отпуск”.
— Ты специально ей работу предлагаешь? — спросил он.
Илья посмотрел на него почти с жалостью.
— Я предлагаю работу человеку, который умеет делать то, что нам нужно. Всё остальное — ваши семейные обстоятельства, не мои.
— А сообщение вечером?
— О работе и было.
Роман сжал пальцы на стакане.
— Ты, значит, такой благородный.
Илья чуть усмехнулся.
— Нет. Просто старый уже для чужих трагедий. И, если тебе это зачем-то важно знать, Лариса мне дорога. Но не как приз, который надо отобрать у мужа. Она сама не вещь. Понимаешь?
Роман не ответил.
За спиной звякнула посуда, мимо прошла семья с надувным матрасом под мышкой. Мир продолжал делать вид, что ничего особенного не происходит.
— Ты знаешь, что самое странное? — сказал Илья. — Она, когда приходила к нам разговаривать, ни слова плохого о тебе не сказала. Ни одного. Только всё время говорила: “Не знаю, как дома это воспримут”. Меня вот это больше всего зацепило. Взрослая женщина хочет выйти на работу и боится “как дома это воспримут”. Не смешно тебе самому?
Роман встал так резко, что стул скрипнул по плитке.
— Мне вообще сейчас не смешно.
— Так и мне не смешно, — спокойно ответил Илья.
Номер с приоткрытым балконом
В отель Роман вернулся уже после полудня. Солнце било белым светом, дорожки нагрелись, от бассейна пахло хлоркой и мокрым бетоном. Он поднялся в номер по лестнице, потому что не мог стоять в лифте даже те тридцать секунд, пока двери закрываются и открываются.
Дверь в номер была не заперта изнутри. Он вошёл.
Балконная дверь стояла приоткрытой. На столике у окна — чашка с недопитым кофе, рядом открыт блокнот Ларисы, тот самый, в котором она обычно записывала списки покупок, телефоны врачей и всякую домашнюю мелочь. Сейчас на странице был совсем другой почерк — крупнее обычного, с нажимом.
«Что я хочу, кроме пользы для других».
Ниже шли строчки, каждая с новой строки, без знаков препинания:
вести группу
ездить одна
не спрашивать разрешения на усталость
покупать себе вещи не по остаточному принципу
не оправдываться за тишину
Роман сел на край кровати и долго смотрел на эти слова. Они были простые. Не “уйти”, не “предать”, не “отомстить”. А простые, почти детские в своей прямоте. И оттого страшные.
Из балкона послышался звук сдвинутого кресла. Роман встал и вышел.
Лариса сидела в плетёном кресле лицом к саду. На ней была та же белая футболка, только сверху лёгкая бежевая рубашка, рукава закатаны. Она, видимо, услышала его шаги, но не обернулась сразу.
— Я встретил Илью, — сказал Роман.
Лариса медленно повернула голову.
— Где?
— В городе. На набережной.
— И?
— Поговорили.
Она кивнула, будто это было вполне возможно и не удивительно.
— Что он тебе сказал?
— Что ты не вещь.
Лариса отвела глаза. Не обиделась. Скорее устала.
— Ну, это не новость.
Роман подошёл к перилам, положил ладони на тёплое дерево.
— Для меня, видимо, новость.
Она долго ничего не отвечала. Внизу под балконом сотрудник поливал кусты шлангом, вода разбивалась о листья мягким шорохом.
— Рома, — сказала Лариса наконец. — Я не хочу ломать тебе жизнь. И себе не хочу ломать. Я не хочу уходить к Илье, если ты уже об этом надумал. Я вообще ни к кому не хочу уходить. Я хочу вернуться к себе. Хоть немного.
Он опустил голову.
— А ко мне ты вернуться хочешь?
Вопрос прозвучал тише, чем он ожидал.
Лариса сжала пальцами подлокотник кресла.
— Не знаю. К прежнему — нет. К тебе настоящему, если ты вообще захочешь быть не только мужем при порядке, — может быть.
Он стоял молча. Внизу смеялись дети. Кто-то тащил чемодан по плитке, колёса дробно стучали. Обычный отпускной шум, только внутри от него было пусто.
Обратная дорога
Домой они летели рядом, но не вплотную. Между их креслами стоял общий подлокотник, на котором по очереди лежали то её рука, то его билет, то пластиковый стакан с водой. За окном самолёта лежали облака, ровные и белые, как вата из аптечки.
Лариса читала журнал, потом закрыла его и уснула, отвернувшись к окну. Роман смотрел на неё и вдруг заметил мелочь, которую раньше не замечал никогда: во сне она чуть хмурила брови, будто даже отдых давался ей через усилие.
В аэропорту они забрали чемодан, доехали на такси до дома. Подъезд пах пылью и кошачьим кормом. На лестничной площадке соседка с четвёртого этажа выгуливала внука на самокате и обрадовалась им так, будто они вернулись с зимовки на Марсе.
В квартире всё было знакомо до боли: коврик у двери, миска кота, банки на верхней полке кухни, магнит с Ярославлем на холодильнике. Лариса сняла кроссовки, прошла в прихожую, повесила ветровку. Потом взяла чемодан и повезла в спальню.
Роман стоял у порога кухни и вдруг понял, что если сейчас всё пойдёт как обычно — он спросит про ужин, она машинально полезет разбирать вещи, потом поставит чайник, а завтра всё заплывёт назад — то этот отпуск они действительно потратят не на отдых, а на то, чтобы окончательно друг друга не услышать.
Он прошёл за ней в спальню.
Из коридора был виден край кровати и чемодан, поставленный поперёк прохода. Лариса расстёгивала молнию.
— Лара.
Она подняла голову.
— Что?
— Давай сегодня не будем делать вид, что ничего не случилось.
Она села на край кровати.
— А что ты предлагаешь?
Роман опёрся плечом о дверной косяк.
— Во-первых, ты выходишь на эту работу, если хочешь. Не как одолжение, а потому что это твоя жизнь.
Лариса смотрела на него без выражения. Слишком устала верить сходу.
— Во-вторых, — продолжил он, — мы ищем сиделку для мамы хотя бы на несколько дней в неделю. И я сам занимаюсь этим, а не ты. И с поликлиникой тоже я разбираюсь.
Она моргнула.
— Ты сейчас говоришь или правда будешь делать?
— Буду делать. Иначе не надо вообще.
Лариса медленно закрыла чемодан.
— А в-третьих?
Он выдохнул.
— В-третьих, я не хочу жить с тобой как с человеком, которому от меня нужно только не мешать. Я не знаю, как чинить всё это быстро. Но я могу перестать считать тебя частью своего удобства.
В коридоре звякнули ключи — это Даша, их дочь, открывала своим комплектом. Сразу послышалось её привычное:
— Я пришла! Вы чего, молчите?
Лариса встала.
— Я на кухню, — сказала она.
— Подожди.
Роман подошёл к ней ближе. Не обнял. Просто встал рядом.
— Я сегодня сам накрою на стол, — произнёс он, и это звучало нелепо, почти мелко на фоне всего сказанного. Но другого начала, видимо, и не было.
Лариса посмотрела на него — впервые за эти дни не с усталостью, а с чем-то вроде осторожного внимания.
— Хорошо, — сказала она. — Накрой.
Тихий вечер без бассейна
На кухне горел верхний свет. Даша, не замечая тяжести в воздухе, рассказывала про работу, снимала из пакета персики, мыла их под краном и смеялась над тем, как у них в офисе снова сломался кондиционер. Лариса сидела у окна в домашней кофте, слушала дочь и изредка улыбалась. Роман резал хлеб, ставил тарелки, наливал чай. Движения у него были неловкие, чуть медленнее обычного, будто он делал несложную работу впервые.
Когда Даша ушла в свою комнату разбирать подарки из отпуска, на кухне стало тихо.
Лариса встала из-за стола, собрала чашки на поднос. Роман взял у неё одну.
— Оставь, я помою.
Она не спорила. Просто отпустила ручку чашки.
Он стоял у раковины, мыл посуду тёплой водой с пеной и слышал за спиной, как она открывает окно. Вечерний воздух вошёл в кухню вместе с запахом липы и пыли после жаркого дня.
— Рома, — сказала Лариса.
Он обернулся.
Она стояла у подоконника, опершись ладонью о край рамы.
— Илье я сегодня напишу сама. Скажу, что решение я приняла. Но дальше — без посредников. Всё, что касается нас, я буду говорить тебе напрямую.
Он кивнул.
— Правильно.
— И ещё, — она чуть помедлила. — Я хочу в сентябре поехать на обучение в Москву на три дня. Одна.
Эти последние слова раньше ударили бы его сразу — расходами, логистикой, неудобством. Сейчас он только вытер руки полотенцем и спросил:
— Когда точно?
Лариса посмотрела на него долго. Потом очень тихо, почти неверяще, ответила:
— Я тебе пришлю даты.
Он поставил последнюю чашку на сушилку. На столе остались персиковые косточки, сахарница без крышки и её телефон, лежащий экраном вниз. Обычный домашний стол, ничего торжественного. Но в этой кухонной простоте вдруг стало больше правды, чем во всём их отеле с бассейном, браслетами и одинаковыми коктейлями.
Лариса подошла к столу, взяла телефон, перевернула экраном вверх и при нём открыла сообщение.
Написала коротко, без улыбок и многоточий: «Я сказала ему. На работу выхожу. Дальше сама».
Потом положила телефон рядом с сахарницей, закрыла окно и спросила:
— Персик будешь?
— Буду, — сказал Роман.
Она взяла нож, разрезала персик над тарелкой, и сок блеснул на лезвии. За окном гудел поздний двор, из комнаты дочери доносилась музыка, а на кухне было тихо и ровно — так, будто отпуск наконец закончился, и только теперь у них обоих появился шанс начать не сначала, а честно.
