Николай Степанович любил отцовский дом - бревенчатый, старый, осунувшийся, но такой родной. Это единственное, что осталось от отца, дом, который успел построить собственными руками, как только женился. В этом доме и оставил беременную жену с дочкой, когда ушел на фронт.
- Дед, а мы понесем портрет нашего прадеда? – внуки вопросительно посмотрели на Николая. – Все с портретами, а мы хуже что ли?
Николай даже прослезился, услышав от Ваньки и Сёмки о портрете прадеда: "Ишь, интересуются, значит неравнодушные ребята выросли", - подумал он.
Николай и сам рад пройти по сельской улице с гордо поднятым портретом отца, но фотографии нет. Вообще никакой. Да и погиб Степан Федорович в первые же месяцы войны. Николай уже после его гибели родился, в январе 1942 года.
- Некого нести, нет портрета, ни одной фотокарточки не сохранилось. – С сожалением сказал он.
Семнадцатилетние Ванька и Сёмка, дети 21-го века, не могли представить, что у человека, пусть и давно ушедшего, нет ни одной фотографии. Даже обидно стало, что все с портретами, а у них, получается, как будто и нет деда-фронтовика. На самом деле он есть, но затерялась в истории хоть какая-то маломальская информация о нем, а фотографий вообще ни одной.
Николай давно смирился, что об отце не осталось даже клочка документа; в послевоенные годы они еще и пожар пережили, сгорела часть дома вместе с бумагами. Потом восстановили, отремонтировали дом, но ни одной бумажки не осталось.
- Пусть люди пройдут с портретами, а мы поглядим на них, да своих вспомним героев, - сказал он.
- Нет, так не пойдет, - заявил Ванька, - мы с Сёмкой вот что решили: давайте пронесем портрет ветерана Григория Трифонова, - всё равно он одиноким был, нам в школе о нем рассказывали, и фотография его в школе осталась.
Родные Григория Петровича не появлялись в селе, да и при жизни внуки приезжали, когда дед, оставшись один, пенсию получал и щедро делился ею с отпрысками.
Николай хотел отказаться - зачем носить портрет чужого человека. Но потом посмотрел на внуков, таких уверенных в своем поступке… жаль ему стало Григория Петровича, который геройски воевал. «А и правда, - подумал он, дядька Григорий хорошим был, всю войну прошел - разве он не заслужил? Все равно родственников его не сыщешь».
- Пускай по-вашему будет, - согласился Николай, - делайте портрет. Только жалко мне, что отцовскую фотокарточку не пронесем, - он ведь тоже заслужил.
- Деда, а мы напишем его фамилию, имя и отчество… Пусть без фотографии, но мы-то знаем, что это наш прадед.
Николай обрадовано кивнул: - Давайте, ребятки, делайте дело.
И только хотел еще что-то сказать, как вошла в дом его старшая сестра Мария и застала разговор про портрет односельчанина Григория Трифонова.
Она тяжело присела на поставленный для нее стул, поправила цветастый платок и выслушала идею мальчишек. Чем больше они говорили, тем сильнее тряслись у нее губы.
- Ты чего, Маша, - подошел к ней Николай, - лица на тебе нет.
- Кто же вас надоумил потрет Григория пронести на празднике?
- Никто! – хором ответили мальчишки. – У нас нет портрета нашего деда, а у деда Григория родственников нет… ну-уу, здесь у него никого нет.
Мария кивала головой, как будто в знак согласия. Потом посмотрела на Николая и расплакалась: – Чем дольше живу, тем больше правда наружу просится, - она посмотрела на внуков Николая, сомневаясь, говорить или нет. Потом решила, взрослые они уже, всё понимают, можно и рассказать. А то ведь такую тайну одному человеку тяжело носить, на плечи давит.
- Значит, дело было так. Взял Степан Федорович маму нашу, когда она беременна была... мною беременная… но не от него, не от Степана Фёдоровича… как раньше говорили: чужой позор прикрыл, да так, что и комар носа не подточит.
А когда я родилась, на себя записал и даже глазом не моргнул. А уж потом, Коля, ты родился, - сказала она, обратившись к младшему брату. Вот и получается, ты родной Степану Федоровичу, а я, как мне потом мама рассказала, поделилась своей тайной, когда заболела она, что неродная я. Но я никогда не чувствовала себя обделённой, Степана Федоровича отцом считала… и сейчас считаю. С его отчеством всю жизнь прожила.
Николай стоял посреди комнаты, как столб, первым делом подумав: «все ли у старшей сестры с головой в порядке».
Но Мария не выглядела умалишенной, напротив, рассуждала и говорила здраво, четко произнося каждое слово.
- А у Григория Петровича семья уже была, - продолжила Мария свой рассказ, - когда он с матушкой нашей, прости, Господи, ее душу (Мария перекрестилась), согрешил, да и Григория Петровича пусть Бог простит. Поговорили люди, посплетничали, да и забыли. Хоть и говорят, нет дыма без огня, так вот огня-то и не видел никто… одним словом, прошлое бурьяном заросло.
- Как же так? Почему молчала? И когда ты узнала? – Николай был обескуражен историей семьи. Хотели всего лишь доброе дело сделать, память дедов своих сохранить, а тут такие тайны открываются...
- А чего говорить? Григорий Петрович и сам не знал, что у него дочка растет. – Ответила Мария. - Пришел с фронта и стал жить с семьей. А мама так и оставила нам в памяти одного отца – Степана Фёдоровича, который меня как родную принял и на себя записал, так осталась я на всю жизнь Марией Степановной. Да и мама наша, видно шибко любила своего Степана, благодарна ему была, никогда плохим словом не вспомнила… и ведь так и не вышла замуж больше, только Стёпушка у нее всегда в памяти был. Вот такая любовь, детки.
Николай никогда бы не подумал, что Мария, его сестра, оказывается, дочка ветерана Григория Трифонова, за все годы жизни в одном селе даже намека не слышал.
- Так что, мои хорошие, это вы портрет отца моего по крови нести собрались, - сказала Мария. - И как вам после того, что вы узнали, захочется с портретом его идти или нет?
Николай выпил воды сам и подал стакан сестре. На душе была такая сумятица, что никак не мог мысли в порядок привести.
- Вот это да! Оказывается, теперь два деда! – Удивились Семён с Иваном и почти в один голос крикнули: - Оба портрета понесем!
Мария вытерла платочком слезы и с благодарностью посмотрела на парней. – Родненькие вы мои, так разве же я против, они же оба воевали, чтобы мы с вами жили. Только у Григория Петровича будет портрет, а у Степана Федоровича не будет.
- Так мы фамилию, имя и отчество напишем, так можно делать.
- Ой, ну как же это без портрета? – сокрушалась Мария.
Николай достал из шкафчика все документы, и который раз стал их перебирать, в надежде, что осталась хоть какая-то зацепка об отце.
- Погоди, дед, - сказал Ваня, - а помнишь, ты рассказывал, каким прадед наш в молодости был… А тебе прабабушка рассказывала.
Николай Степанович отложил в сторону документы и отчетливо вспомнил, как часто мама рассказывала ему про чубатого отца, про его кудрявые, светлые волосы и серые глаза. Он отчетливо вспомнил рассказ матери, и черты отцовского лица всплыли перед ним вновь.
Это, конечно, было похоже на последнюю надежду, но нарисовать портрет по рассказам матери… было ли еще у кого такое.
Художника нашли в городе, он мастерски рисовал карандашом портреты; ему можно было в парке сидеть и заказы принимать. Но тут случай особенный; художник сначала отказывался, но ради памяти фронтовика согласился. Трудно оценить этот портрет: похож или не похож. Но Николаю Степановичу показалось, что именно так и рассказывала мать. Он взял в руки готовый рисунок, и с изумлением узнал в нем себя молодого, а ведь мать часто говорила, что Николай сильно на отца похож.
Иван и Семён вручили портрет Григория Петровича Трифонова Марии. Она долго смотрела на него, моргая глазами и вытирая слезы. Больно было, что узнала правду только, когда мама болела, хотя… что это могло изменить... Жизнь прошла так, как сложилось.
- Не пройду я уже, ноги не те, - с горечью сказала Мария и подала потрет внукам своего брата, - если бы не вы, не было бы никаких портретов, да и сил уже нет. – Николай, стоявший рядом, одобрительно кивнул.
В тот день в колонне с односельчанами мальчишки несли два портрета: Григория Петровича – отца Марии, и портрет Степана Федоровича – отца Николая, нарисованного художником. И в эти минуты никто и не задумывался, кто и чей отец. Это было общее горе, общая победа и общая память. А у Ивана с Семёном – общее будущее, раз такие семейные корни есть у них.