## I
В одну из тех октябрьских ночей, когда туман ползёт по Петрограду, как подсудимый к скамье, коллежский советник Пётр Акимыч Выхин сидел в своём кабинете на Фурштатской и разбирал дело вдовы Скупцовой.
Дело было простое, как бред пьяного сторожа. Вдова скупцова взыскивала с соседа Лаптева тридцать пять рублей за курицу, кою соседский кот Загрей утащил и сожрал с аппетитом, не подобающим постному дню. Лаптев же, человек упрямый, от порога заявлял, что кот его — животное вольное и к уголовному кодексу непричастное.
Выхин вздохнул, погладил усы и подумал: «Тридцать два года я посвятил праву. Тридцать два года. И вот дошло до кота.»
В этот миг раздался стук.
## II
На пороге стоял господин среднего роста, в пальто, коего цвет нельзя было определить ни при каком свете — настолько он был неопределёнен. Лицо — приятное, но такое, как будто его кто-то тщательно вымыл, но забыть просушить.
— Прошу, — сказал Выхин, указывая на кресло.
— Благодарю, — ответил незнакомец и сел с грацией человека, привыкшего к креслам дороже этого.
— Чем могу?
— Дело, — сказал гость, — необыкновенное.
«Какое же дело бывает обыкновенным, — подумал Выхин, — если о нём так заявляют?»
— Я, — продолжал гость, доставая визитную карточку, — помощник присяжного поверенного Кошелёв, Феофилакт Ермолаич.
Выхин прочёл. Карточка была пахучая, с тиснением. Фамилия же показалась ему знакомой — но откуда?
— Суть такова, — говорил Кошелёв, складывая пальцы замком. — Мой доверитель, некий гражданин, пожелал заключить договор. Договор особого свойства. Он продаёт… — здесь Кошелёв понизил голос, — …совесть.
Выхин перо своё, коим вертел между пальцев, выронил.
## III
— Какую ещё совесть?
— Именно так, Петр Акимыч. Совесть. Целиком. С правом передачи и без права возврата. С обременением, если угодно — но обременением: не на покупателя, а на продавца.
— То есть продавец остаётся без…
— Совершенно верно. Без. Вот в этом-то и юридическая тонкость. Поскольку в действующем своде законов совесть не числится ни в разделе о движимом, ни в разделе о недвижимом имуществе, мой доверитель оказался в положении, которое можно описать термином «юридический вакуум».
Выхин молчал. Молчал он потому, что была в этом что-то такое, от чего русская душа, даже облечённая в форму коллежского советника, шарахалась, как лошадь от паровоза.
— И вы хотите, — медленно произнёс он, — чтобы я составил такой договор?
— Я хочу, чтобы вы его *оценили*. Как юрист. Как человек, коему тридцать два года…
Выхин дёрнулся.
— …коему тридцать два года доверяли люди, — спокойно закончил Кошелёв.
## IV
— Скажите, — спросил Выхин, отпаивая себя чаем, коему не верил, — а кто покупатель?
Кошелёв улыбнулся. Улыбка у него была как у человека, который знает цену всему и за всё уже заплатил.
— Покупатель, Петр Акимыч, пожелал остаться неизвестным. Могу лишь сообщить: лицо влиятельное, лицо, коему совесть — как золотая монета нищему — не нужна по существу, но любопытна по свойствам.
— И сколько предлагает?
— Пятьдесят тысяч.
Чашка в руках Выхина дрогнула. Пятьдесят тысяч за то, что у каждого есть даром — и что каждый мечтает потерять, лишь бы не мучиться.
— А продавец? — тихо спросил он.
— Продавец, — Кошелёв встал, поправил пальто неопределённого цвета, — продавец — человек, который устал. Устал так, что пятьдесят тысяч ему нужны не для того, чтобы жить, а для того, чтобы перестать чувствовать, что он живёт.
## V
Кошелёв ушёл. Выхин остался один. Туман прижался к окну, как свидетель, коего допрашивают через стекло.
Петр Акимыч открыл стол, достал чистый лист и написал:
*«Договор о передаче совести, составленный в городе Петербурге, числа сего, года сего, между…»*
Рука остановилась. Потому что в эту минуту — и он сам не мог бы объяснить, отчего — ему вспомнился отец. Отец, который был волостным писарем и который однажды, когда местный мироед предложил ему тридцать рублей за подпись под бумагой, явно неправедной, сказал:
— Петь, за тридцать рублей совесть не продают. Она дешевле стоит. Её *даром* отдают.
Выхин посмотрел на лист. Потом на перо. Потом на кота Лаптева, коего не было в кабинете, но который вдруг приснился ему — жирный, сытый, беззаботный кот, сожравший курицу и спящий на совести хозяина.
Он порвал лист.
## VI
Наутро Выхин явился в суд по делу вдовы Скупцовой. Выступил. Произнес о том, что кот, хотя и не субъект права, однако находится под властью хозяина, а хозяин, допуская коту свободный доступ к чужому имуществу, тем самым несёт ответственность — не как убийца курицы, но как человек, небрежный к границе чужого двора.
Лаптев должен был тридцать пять рублей.
Выходя из суда, Выхин встретил Кошелёва. Тот стоял у колонны, в том же пальто, и улыбался.
— Ну что, Петр Акимыч?
— Отказываюсь, — сказал Выхин.
— Знаете, — Кошелёв поправил воротник, — мой доверитель предвидел. Он сказал: «Откажется. У него ещё осталась». И добавил: «Жаль. Последний в городе».
Он кивнул и растворился в толпе — так, словно его и не было. Словно он был сделан из того же тумана, что полз по Петрограду.
Выхин постоял, поднял воротник и пошёл по Фурштатской домой. Шёл и думал: «Последний. Это он, конечно, преувеличил. Не может быть, чтобы я был…»
Но почему-то поверить себе до конца он не мог.
---
*И на другой день Выхин взялся за дело вдовы Скупцовой по апелляции — бесплатно. Просто так. И даже сам не знал, зачем.*
*А кот Загрей съел ещё одну курицу.*
