Когда он ткнул пальцем в дверь и процедил сквозь зубы, чтобы я проваливала, я даже не вздрогнула.
Просто достала телефон из кармана халата.
Пальцы не дрожали. Странно, но я чувствовала только холод в животе и тяжесть в висках, как перед грозой.
Набрала номер. Короткие гудки.
— Да, слушаю.
— Это Вера Николаевна. Завтра в десять буду. Документы при мне.
Сергей стоял в трёх шагах, красный, с вытянутой шеей. Он ждал слёз, уговоров, может, истерики. Я знала его двадцать лет, научилась читать каждую складку на лбу.
Но когда я убрала телефон и спокойно сказала, что собираюсь, он замер.
— Кому ты звонила?
— Узнаешь.
Голос прозвучал ровнее, чем я думала. Прошла мимо него в спальню, взяла сумку с верхней полки шкафа. Та самая, дорожная, с оторванной лямкой.
Он следом, уже тише:
— Вер, ты чего? Я просто... устал. Вечно ты со своими претензиями.
Не ответила. Сложила в сумку джинсы, свитер, нижнее бельё. Косметичку. Зарядку от телефона.
Сергей стоял в дверях, переминался. Голос уже другой, почти виноватый:
— Ну ладно, не надо никуда...
— Надо.
Я застегнула сумку. Прошла на кухню, налила себе воды из-под крана, выпила залпом. Вода была тёплая, с привкусом ржавчины — фильтр давно пора менять, но Сергей всё откладывал.
Ушла к сестре. Жила у неё четыре дня. Спала на раскладушке в детской, племянник сопел над ухом по ночам.
Сергей звонил раз десять в день. Сначала извинялся, потом злился, потом снова просил вернуться.
— Вера, хватит дурью маяться. Приезжай, всё обсудим.
— Обсудим, — согласилась я. — В понедельник.
В понедельник в десять я действительно пришла.
Но не одна.
Вера Николаевна оказалась женщиной лет шестидесяти, в строгом синем костюме, с папкой документов под мышкой. Юрист.
Сергей открыл дверь, увидел нас двоих на пороге — и лицо у него стало как штукатурка.
— Это что ещё?
— Раздел имущества, — сказала я. — Проходите, Вера Николаевна.
Мы уселись за кухонный стол. Тот самый, который Сергей три года назад купил на распродаже, а я отмывала от жира и пятен.
Юрист разложила бумаги. Говорила ровно, без эмоций. Квартира куплена в браке. Моя доля — половина. Я могу требовать выдела в натуре или компенсации. Плюс машина.
— Какая машина? — Сергей вскочил. — Она на мне оформлена!
— Куплена на деньги от продажи дачи моих родителей, — напомнила я. — Документы у меня.
Он сел обратно. Молчал. Потом вдруг спросил:
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Вера Николаевна продолжала. Говорила про сроки, про оценку, про варианты. Я смотрела на Сергея и думала, как же долго я терпела. Его вечные "ты сама виновата", "ты меня достала", "убирайся, если не нравится".
Сколько раз он говорил это? Пятнадцать? Двадцать?
А я каждый раз собирала вещи мысленно, но оставалась. Потому что страшно. Потому что привычно. Потому что казалось — а вдруг хуже будет?
На этот раз что-то щёлкнуло. Может, интонация. Может, просто устала.
Когда юрист ушла, Сергей попытался заговорить по-другому:
— Вер, ну зачем ты так? Мы же можем...
— Не можем.
— Я больше не буду.
— Будешь.
Он замолчал. Потом сказал неожиданно тихо:
— Ты меня уже не любишь.
Я посмотрела на него. На залысину, на мятую футболку, на пятно от кофе на манжете. На этого человека, с которым прожила столько лет.
— Наверное, — сказала я. — Наверное, нет.
Через месяц мы подписали соглашение. Квартиру продали, поделили деньги. Машину он оставил себе, компенсировал мне половину стоимости.
Я сняла однушку на окраине. Маленькую, светлую, с окнами на парк.
Первую неделю просыпалась в тишине и не могла поверить. Никто не хлопал дверьми. Никто не бубнил, что завтрак не тот, рубашка не так поглажена, ужин опять невкусный.
Просто тишина. И свет из окна. И кофе, который я варила себе, когда хотела, а не когда он требовал.
Как думаете, жалела я хоть раз?
Мать Сергея до сих пор не здоровается, когда встречаемся в магазине. Его сестра пишет общим знакомым, что я "спятила на старости лет, бросила хорошего мужика". А моя подруга Люда вздыхает: "Вот разбаловали вас, современных, разводами-то этими".