Тот август должен был стать моим спасением. Удушливый, плавящий асфальт мегаполис выпил из меня все силы, и я бежал. На дачу, купленную этой весной по дешевке у наследников какого-то бездетного профессора. Четыре недели тишины, старый сад и полное одиночество — вот всё, чего я желал.
Дом встретил меня запахом пыли, старых книг и едва уловимым, сладковатым ароматом тлена, который я списал на мышей под полом. Погода установилась неестественно идеальная: каждый день — безоблачное небо и изнуряющая жара, от которой даже цикады замолкали к полудню.
В первый же день, поднимая вещи в мансарду, я выглянул в узкое, покрытое многолетней грязью окно второго этажа. На dusty дороге, ведущей к лесу, я увидел её. Девушка. Молодая, не старше двадцати, стройная. Но что-то в её образе резало глаз, диссонировало с пасторальным пейзажем. Светлые волосы тугими волнами лежали на плечах, синие джинсы сидели идеально, но куртка... Она была ярко-изумрудного цвета, из какой-то тонкой, синтетической ткани, которая словно поглощала солнечный свет, делая девушку самым ярким пятном в мире.
Лица я не разглядел. Пол-лица закрывали огромные, зеркальные солнцезащитные очки, отражавшие в себе только дорогу и заборы. Она шла неспешным, размеренным шагом, словно вышагивала по подиуму, не глядя по сторонам. Красивая? Возможно. Но от этой фигуры веяло холодом, пробивавшим даже дачную жару. Я проводил её взглядом, пока изумрудное пятно не растворилось в мареве у опушки, и забыл. До следующего утра.
На второй день я проснулся с тяжелой головой. Подойдя к окну на час позже, я снова увидел её. Та же поза, тот же шаг, тот же убийственно-яркий зеленый цвет. Словно вчерашний кадр прокрутили заново. Я почувствовал легкое покалывание в затылке — не дежавю, а ощущение неправильности.
На третий день я решил проверить. Завел будильник на пять утра. Встал в темноте, пробираясь к окну через завалы коробок. Туман еще стоял молочной стеной. Я отодвинул штору — и замер.
Она шла мимо. В полной темноте и тумане. Зеленая куртка не просто светилась, она пульсировала каким-то гнилостным, фосфоресцирующим светом. И тут я понял самое страшное: она появлялась в тот самый миг, когда мои глаза фокусировались на дороге. Она была не прохожим. Она была событием, которое запускало мое внимание.
Мистика переросла в липкий ужас. Я пробовал не смотреть. Два дня я держал шторы задернутыми, обливаясь потом в душном доме. Слышал, как скрипят старые половицы под чьими-то невидимыми шагами, как шепчутся книги на полках. Но на третий день любопытство, смешанное со страхом, победило. В два часа дня я резко рванул штору. Она была там. Ровно в той же точке, в том же шаге. Она ждала.
Мой отпуск превратился в пытку. Я чувствовал себя подопытной крысой в лабиринте, который сам же и создал. Я не мог выходить на улицу, боясь столкнуться с ней лицом к лицу. Моя еда подходила к концу, но мысль о походе в магазин приводила в ужас. Старый дом профессора словно помогал ей: зеркала тускнели, показывая смутные тени, а по ночам из подвала доносился звук, похожий на тихий, механический смех.
Я набрался смелости один раз. Из открытой форточки я крикнул: «Эй! Девушка!». Мой голос сорвался на хрип. Она не вздрогнула, не повернула головы. У меня сложилось впечатление, что она меня просто не слышит. Или я для нее — такой же невидимый наблюдатель, как и она для меня. В другой раз я увидел её, выбежал из дома, даже не обувшись. Дорога была пуста. Ни пылинки не поднялось, ни травинка не согнулась. Пыль на дороге была девственно чистой.
В день отъезда её не было у дома. Я быстро побросал вещи в машину, чувствуя, как внутри все дрожит от облегчения и страха одновременно. Я запер дом, поклявшись никогда сюда не возвращаться. Даже не посмотрел в сторону мансарды. У тоскливой пустоты за окном было какое-то торжествующее послевкусие.
Но петля не разомкнулась. Выезжая за границы поселка, там, где дорога сворачивала к старому кладбищу, я увидел её.
Она стояла на обочине, у самого леса.Не шла, а ждала, глядя прямо на мою машину. Изумрудная куртка на фоне мрачных елей казалась чужеродным объектом, багом в матрице. Она подняла руку с вытянутым большим пальцем. Традиционный жест попутчика.
Мои руки сами повернули руль, а нога нажала на тормоз. Словно я был марионеткой в руках невидимого кукловода, который все эти недели ставил этот спектакль. Я был обязан остановиться.
Она подошла к машине с той же механической грацией. Дверь открылась, и в салон ворвался запах озона и старой, застоявшейся воды, перебивая аромат бензина.
— Довезёте до города? — спросила она. Голос её был чистым, но в нем не было ни интонации, ни дыхания, словно он был сгенерирован машиной.
Я сглотнул ком в горле, едва сдерживая рвотный позыв от этого запаха.
— Конечно, довезу, — ответил я. Голос мой звучал чужим и жалким.
Она медленно села на переднее сиденье. И тут, в полумраке салона, она сделала то, чего я боялся больше всего. Она сняла очки.
За ними не было красивого лица. Там вообще не было человеческого лица в привычном понимании. Вместо глаз были две абсолютно черные, бездонные воронки, в которых, если присмотреться, мерцали холодные, далекие звезды. Кожа её была неестественно гладкой, как фарфор, и на ней проступали едва заметные, пульсирующие синим вены, похожие на микросхемы. На губах застыла та же безжизненная, восковая улыбка.
— Кажется, нам есть о чём поговорить? — прошептала она, и её «глаза» начали затягивать меня в свою бесконечную пустоту. Я только смог судорожно кивнуть в ответ, понимая, что поездка в город только что стала моим последним путем.