– Мам, или я, или твои кошки. Выбирай.
Лена стояла в прихожей, не разуваясь. Руки скрещены на груди, подбородок вперёд – точь-в-точь как отец, когда злился. Из комнаты на неё смотрели четыре пары глаз: рыжий Кузьма с подоконника, чёрная Багира с кресла, трёхцветная Маруся из-под стола и серый Тихон с холодильника.
Четыре кошки. Моя дочь. И ультиматум.
– Лена, разуйся, – сказала я. – Пол холодный.
– Мам, я серьёзно. Или избавляешься от кошек – или я больше не приезжаю. И внуков не привожу.
Мне шестьдесят три года. Я живу одна в двухкомнатной квартире на окраине Воронежа. Работала тридцать четыре года инженером-технологом на кондитерской фабрике. На пенсии – шестой год. Пенсия – двадцать девять тысяч. Кошки – четыре.
Лене тридцать шесть. Живёт в центре, муж Павел – менеджер в автосалоне, двое детей – Полина семь лет, Егор четыре. Приезжает ко мне раз в две недели. Точнее, приезжала.
Кузьму я подобрала первым – шесть лет назад, зимой. Он сидел у подъезда, лапа перемотана грязной тряпкой. Кто-то перетянул проволокой – не буду рассказывать подробности, скажу только, что ветеринар потом качал головой и говорил: «Человеческая жестокость не имеет дна». Лечение стоило четырнадцать тысяч. Из пенсии. Лапу спасли.
Багиру принесла соседка Валя – нашла в коробке у мусорных баков, с тремя котятами. Котят раздали, а Багиру никто не брал – чёрная, худая, глаз один не видит. Я взяла.
Маруся пришла сама. Открыла дверь осенью проветрить – она вошла, села на коврик и посмотрела на меня так, будто говорила: «Я буду жить здесь». И осталась.
Тихон – последний. Его мне отдала женщина из ветклиники. Хозяева переезжали и «не смогли взять». Серый, тощий, глаза жёлтые. Первую неделю сидел за шкафом и не выходил. Потом вылез, прыгнул мне на колени и замурчал. С тех пор спит у меня в ногах.
Четыре кошки за шесть лет. Каждую – вылечила, откормила, стерилизовала, привила. Ветеринар Анна Сергеевна знает их всех по именам. Корм – три тысячи двести в месяц, наполнитель – тысяча четыреста, ветеринар – как повезёт, но в среднем две тысячи в месяц, если без экстренного. Шесть тысяч шестьсот из двадцати девяти. Почти четверть пенсии.
Лена считала эти деньги лучше меня. Она вообще считала всё – мои расходы, мою квартиру, моё время.
Началось не сегодня. Началось три года назад, когда Лена впервые привезла Полину – ей тогда было четыре – и Полина чихнула.
Один раз. Чихнула – и всё. Дети чихают. Но Лена тут же схватила дочь, вынесла в коридор и вернулась с лицом, как у прокурора.
– Мам, у Полины аллергия на кошек.
– С чего ты взяла? Она один раз чихнула.
– Я читала. Шерсть, слюна, перхоть. Всё это в воздухе. Полине нельзя тут находиться.
– Отведи к аллергологу. Сдай анализы. Потом поговорим.
– Мам, я мать. Я чувствую.
Чувствует. Не знает, не проверила – чувствует. Я тридцать четыре года работала технологом. Рецептуры, допуски, ГОСТы. Я привыкла к фактам, а не к ощущениям.
К аллергологу Лена Полину так и не отвезла. Но каждый приезд – одно и то же. «Мам, тут шерсть на диване». «Мам, от Багиры пахнет». «Мам, Егор погладил Кузьму и потом тёр глаза – вдруг аллергия».
Вдруг аллергия. За три года – ни одного чиха, ни одной сыпи, ни одного анализа. Но «вдруг».
А потом – Павел. Зять. Он вообще мало говорил, но в декабре, на дне рождения Полины, когда я приехала к ним с подарком, Павел сказал за столом:
– Нина Васильевна, вы на кошек тратите больше, чем на внуков.
Я посмотрела на него.
– Павел, на Полинин день рождения я привезла подарок за четыре тысячи. На Егоров – за три с половиной. На Новый год – по две тысячи каждому. Итого за год – одиннадцать с половиной тысяч. На кошек – шесть тысяч шестьсот в месяц, почти восемьдесят тысяч в год. Ты прав. На кошек я трачу больше. Потому что кошки живут со мной каждый день, а внуков я вижу два раза в месяц.
Павел покраснел. Лена сжала губы. Полина доедала торт и ничего не заметила.
После того вечера Лена перестала приезжать каждые две недели. Стала – раз в месяц. Потом – раз в полтора. Звонки – короче. «Мам, нормально. Дети здоровы. Павел работает. Всё, мне пора».
А я сидела в своей квартире, гладила Тихона и думала – что я сделала не так? Ответила честно? Не промолчала? Не извинилась за кошек, за которых не нужно извиняться?
В феврале Маруся заболела. Перестала есть, лежала под батареей, не выходила. Я повезла её к Анне Сергеевне. Анализы, УЗИ, капельницы. Почки. Лечение – двадцать две тысячи за месяц.
Двадцать две тысячи. Из пенсии в двадцать девять.
Я позвонила Лене. Не просить денег – просто рассказать. Поделиться. Потому что больше не с кем, если честно. Валя-соседка на работе целый день, подруга Тамара уехала к дочери в Краснодар. Я одна. С четырьмя кошками, одна из которых больна.
– Мам, двадцать две тысячи на кошку? – Лена даже не пыталась скрыть раздражение. – У тебя пенсия двадцать девять!
– Я знаю свою пенсию, Лена.
– И что ты будешь есть?
– Макароны. Картошку. Справлюсь.
– Мам, это безумие. Ты тратишь всё на животных, а сама – макароны! У тебя внуки! Ты могла бы эти деньги на Полину потратить, на курсы английского!
– У Полины есть родители, которые зарабатывают. У Маруси – только я.
– Мам, это кошка! Обычная кошка!
– Для тебя – обычная. Для меня – Маруся, которая пришла осенью и села на коврик. Пять лет назад.
Лена бросила трубку.
Марусю я выходила. Капельницы, специальный корм, таблетки дважды в день. Через месяц она начала есть сама. Через два – запрыгнула на подоконник и сидела, смотрела на птиц. Я стояла рядом и думала: двадцать две тысячи. Месяц на макаронах и гречке. Но она жива, мурчит и смотрит на птиц.
Стоило? Для меня – да. Для Лены – безумие.
А потом наступил март. Лена приехала без предупреждения. Позвонила в дверь, я открыла. Она стояла в прихожей, не разуваясь.
– Мам, или я, или твои кошки. Выбирай.
Я стояла в коридоре и смотрела на дочь. Тридцать шесть лет. Я её рожала двенадцать часов. Кормила грудью до полутора. Водила в садик, в школу, на танцы, на английский. Шила костюм снежинки в пять утра, потому что забыла, что утренник завтра. Сидела с ней ночами, когда болела ветрянкой, мазала зелёнкой каждый пузырёк.
Моя дочь. Моя кровь.
Она стоит и говорит: или я – или кошки.
Кузьма спрыгнул с подоконника, подошёл, потёрся о мою ногу. Рыжий, с белой грудкой, лапа чуть кривая – после той проволоки.
Я наклонилась, подняла его. Прижала к себе. Он замурчал – ровно, басовито.
– Лена, – сказала я. – Сядь.
– Мам, я не буду садиться. Я жду ответа.
– Сядь, – повторила я. Спокойно. Тем голосом, которым говорила на совещаниях, когда начальник цеха нёс чушь про допуски.
Она села. На табуретку в прихожей, не снимая пальто.
Я поставила Кузьму на пол. Он ушёл на кухню. Я осталась стоять.
– Я тебе расскажу, – сказала я, – что такое мои кошки. Кузьма – его кто-то перемотал проволокой. Я нашла его зимой, в минус двадцать, с гноящейся лапой. Четырнадцать тысяч на лечение. Багира – слепая на один глаз, никто не брал. Маруся – сама пришла, выбрала меня. Тихон – хозяева бросили, как мебель. Каждого я лечила, кормила, любила. Шесть лет.
Я посмотрела на неё.
– А теперь скажи мне – за шесть лет, сколько раз ты спросила, как мои дела? Не «мам, нормально, пока» – а по-настоящему? Сколько раз ты приехала просто посидеть, без претензий? Сколько раз ты позвонила вечером, просто поговорить?
Лена молчала.
– Я живу одна, Лена. Шесть лет. После папы – одна. Ты приезжаешь раз в месяц, на два часа, и половину этого времени считаешь, сколько я трачу на кошек. А кошки – они тут. Каждый день. Кузьма встречает у двери. Тихон спит в ногах. Маруся мурчит, когда я пью чай. Багира сидит на коленях, когда я смотрю телевизор. Они – моя семья. Каждый день, а не раз в месяц.
Я помолчала. Потом сказала:
– Ты поставила ультиматум. Или ты – или кошки. Хорошо. Я выбираю.
Лена подняла глаза.
– Я выбираю – не выбирать.
Она моргнула.
– Я не буду выбирать между дочерью и кошками. Потому что это не выбор, Лена. Это шантаж. Ты хочешь, чтобы я отдала четверых живых существ, которые от меня зависят, чтобы тебе было удобно приезжать. Не потому что аллергия – ты за три года ни одного анализа не сделала. Не потому что деньги – у тебя своя семья и свой доход. А потому что тебе неприятно, что я трачу на кошек больше, чем на внуков. Потому что тебе кажется, что мои деньги, моё время, моя жизнь – должны принадлежать тебе.
Кузьма вернулся из кухни. Сел у моих ног.
– Так вот, Лена. Мои кошки остаются. Все четыре. И ты – тоже можешь остаться. Если захочешь. Если не захочешь – дверь открыта. Но выбирать между вами я не буду. Потому что я – не товар, который можно делить.
Лена сидела на табуретке. Пальто расстёгнуто, шарф сбился. Она смотрела на меня – как в детстве, когда я говорила «нет, мороженое перед обедом не будет». Тем же обиженным взглядом.
Потом встала. Застегнула пальто. Взяла сумку.
– Ты выбрала кошек, – сказала она. Голос ровный, обиженный.
– Я выбрала себя, – ответила я. – Впервые за шестьдесят три года.
Она вышла. Дверь закрылась. Тихо.
Багира спрыгнула с кресла и подошла ко мне. Я присела, погладила её по голове. Один глаз – карий, внимательный. Второй – закрыт навсегда. Она ткнулась носом мне в ладонь.
Я села на табуретку, на которой только что сидела Лена. Тихон прыгнул мне на колени. Маруся вышла из-под стола, легла рядом. Кузьма запрыгнул на полку у вешалки и смотрел на меня сверху.
Четыре пары глаз. Моя семья. Каждый день.
Я сидела и думала – может, надо было промолчать. Может, надо было сказать: «Ладно, Лена, давай поговорим, найдём компромисс». Может, я слишком жёстко. Может, мать не должна так – с дочерью.
А потом Тихон потянулся, зевнул и положил голову мне на руку. Тёплый, серый, с жёлтыми глазами.
И я перестала сомневаться. На минуту.
Прошло два месяца. Лена не приезжает. Звонит раз в две недели – коротко, сухо. «Мам, дети здоровы. Всё нормально. Пока». Внуков не привозит.
Полина прислала мне голосовое сообщение с маминого телефона: «Бабуля, а можно я к тебе приеду? Я хочу погладить Кузьму. Мама говорит – нельзя. Но я хочу». Я слушала и улыбалась. И плакала. Одновременно.
Валя-соседка говорит: «Нин, ты правильно. Дочь взрослая, перебесится». Тамара из Краснодара написала: «Ты что, с ума сошла? Из-за кошек с дочерью поссорилась?» Ветеринар Анна Сергеевна, когда я рассказала, покачала головой: «Нина Васильевна, вы не из-за кошек поссорились. Вы из-за уважения».
Из-за уважения. Наверное, так.
Кошки живут. Кузьма по утрам сидит на подоконнике и смотрит на голубей. Багира спит на кресле – на том самом, где раньше сидела Лена. Маруся после болезни окрепла, снова прыгает на шкаф. Тихон спит у меня в ногах.
Квартира пахнет кормом, наполнителем и чуть-чуть – сдобой, потому что я пеку булочки по субботам. Рецепт с фабрики, тридцатилетней давности. Кошки булочки не едят. Но сидят рядом и смотрят, как я раскатываю тесто.
Иногда ночью думаю – может, перегнула. Всё-таки дочь. Всё-таки внуки. Полина хочет погладить Кузьму, а я тут принципы отстаиваю. Может, надо было отдать одну кошку. Или две. Или пообещать, что больше не возьму.
А потом утром просыпаюсь – Тихон в ногах, Маруся на подушке, Кузьма на подоконнике. Багира мурчит где-то в коридоре. Четыре живых существа, которые никогда не скажут: «Или я, или они».
Как считаете, мать тоже имеет право жить так, как ей хочется – даже если дочери это не нравится?