Михаил обулся в прихожей. Галина Петровна вдруг вспомнила, что полагается в таких случаях, и засуетилась.

Галина Петровна Ершова узнала о том, что сын продал дачу, случайно.

Позвонила соседка Клава - та самая, которая жила через два участка и каждое лето угощала малиновым вареньем в трехлитровых банках, отказаться было невозможно – страшно обижалась, хотя знала, что Галина Петровна сама варила варенье. Клава утверждала, что ее рецепт другой и другой вкус у варенья.

«Галь, а ты знаешь, что у вас там теперь другие хозяева?» - спросила Клава без предисловий, потому что никогда не умела подбираться к больному месту постепенно.

Галина Петровна не знала.

Она стояла у окна — в своей однокомнатной на пятом этаже — и смотрела на старый тополь во дворе. Листья по краям уже желтели, хотя до осени ещё было далеко, всего лишь август. Она пыталась разобраться — почему не получается удивиться? Наверное, потому что где-то внутри давно это уже знала. Что однажды так и будет. Что Женя продаст.

• Когда? - только и спросила она.
• Так еще в мае, говорят. Ты не знала?
• Знала, - сказала Галина Петровна и повесила трубку.

Потом долго сидела на табуретке у кухонного стола, не включая чайник, хотя собиралась пить чай. За окном кухни была стена соседнего дома и кусок неба. Небо в тот день было белесое, выгоревшее, как застиранная наволочка.

Сыну было сорок два года. Галина Петровна всегда считала, что в сорок два человек уже взрослый и имеет право принимать решения. Особенно такой человек, как Женя, - серьезный, немногословный, занятый. Он работал в какой-то компании, которая занималась чем-то с недвижимостью. Или с инвестициями. Галина Петровна несколько раз пыталась разобраться и каждый раз запутывалась. Знала только, что Женя зарабатывает хорошо, носит дорогие пальто и звонит матери раз в неделю по воскресеньям, ровно в семь вечера, как по расписанию.

Дача была построена руками ее мужа Николая. Сорок с лишним лет назад он построил дачу. Каждые выходные возился там. Сначала поставил забор. Потом выкопал погреб. Потом возвел стены. Он не был строителем по профессии - работал технологом на молочном заводе - но руки у него были такие, что в них любое дело спорилось. Галина Петровна помнила, как он красил оконные рамы, высунувшись из чердачного окна, и пел вполголоса что-то из семидесятых. Он всегда пел, когда делал что-то руками.

Николай умер семь лет назад. Сердце. Прямо на работе, в обед, встал из-за стола и упал.

После его смерти Галина Петровна на дачу не ездила три года. Не могла. Все там было его - и запах досок в сарае, и скрип калитки, и яблони, которые он посадил в год рождения Жени. Три яблони. «Вырастет сын - будет сам урожай собирать», - говорил Николай. Женя яблоки не любил.

На четвертый год она все-таки поехала. Открыла дом, проветрила, вымыла окна, поплакала в огороде над заросшими грядками и почувствовала что-то вроде облегчения. Будто Коля разрешил ей вернуться.

С тех пор она ездила каждое лето. Одна, на электричке. Соседи помогали, кто чем мог. Клава смотрела за домом зимой. Сосед справа, пожилой Аркадий Семенович, помогал с тяжелой работой. Галина Петровна варила варенье, сушила яблоки, делала компот. Привозила в город банки и ставила в кладовку. Потом открывала зимой и пила чай, и это было почти как разговор с Колей.

Женя на дачу не приезжал давно. Последний раз - лет пять назад, и то ненадолго. Посмотрел на участок, сказал, что все зарастает и надо что-то решать. Галина Петровна не спросила, что именно надо решать. Не захотела знать.

И вот теперь - Клавин звонок.

Чайник Галина Петровна так и не включила. Пошла в комнату, легла на диван и стала смотреть в потолок. Потолок был белый, с маленькой трещиной в углу, которую она каждый год собиралась заделать и каждый год откладывала.

Ей было шестьдесят восемь лет.

Женя позвонил в воскресенье, как обычно, в семь вечера.

• Мам, как ты?
• Хорошо, - сказала Галина Петровна. - Погода хорошая стоит. Герань вон цветет.
• Хорошо. Я хотел тебе сказать...
• Клава уже сказала.

Пауза. Женя умел молчать так, что в этом молчании чувствовалась не растерянность, а именно пауза - как у человека, который перестраивает заранее заготовленный текст.

• Мам, ты пойми. Там все равно надо было вкладываться. Крыша потекла, забор сгнил наполовину. Я бы сейчас не потянул.
• Я не говорю, что ты неправильно сделал.
• Ты обиделась.
• Нет.
• Мам.
• Женя, - сказала она тихо, - ты папины яблони-то видел? Они в этом году как раз должны были родить. Там всегда в четный год урожай хороший был.

Снова пауза.

• Мам, это просто деревья.
• Да, - согласилась Галина Петровна. - Просто деревья.

Поговорили еще немного ни о чем - о погоде, о здоровье, о том, что Женина жена Лариса хочет поехать осенью в Турцию. Попрощались. Галина Петровна положила телефон на комод и подумала, что Николай никогда бы не продал эту дачу. Но Николая нет, а она сама не догадалась переоформить на себя вовремя. Или догадалась, но не стала - чтобы не обидеть сына, чтобы он понял, что мать доверяет. Вот и доверилась.

Она не заплакала. Слезы в последнее время не шли легко - наверное, кончался какой-то запас, который в молодости кажется неиссякаемым.

Пошла на кухню. Открыла холодильник, посмотрела внутрь, закрыла. В холодильнике был кефир, вчерашний борщ и полпачки масла. Этого было достаточно. Для одного человека всегда достаточно совсем немного.

В сентябре у Галины Петровны сломался кран в ванной.

Она три дня терпела - все собиралась позвонить в управляющую компанию, но каждый раз что-то мешало: то занята телефонная линия, то она забывала, то просто не было сил объяснять и ждать, когда придут. Кран капал методично, как маленький счетчик, и она подкладывала под него тряпку, меняла ее и думала, что это ненадолго.

На четвертый день в дверь позвонили.

Галина Петровна открыла и увидела незнакомого мужчину лет пятидесяти. Невысокий, плотный, в застиранной клетчатой рубашке. Лицо у него было простое - из тех лиц, которые не запоминаются на улице, но вызывают почему-то неожиданное доверие.

• Добрый день. Я снизу, из тридцать восьмой. Михаил. - Он чуть помялся. - У вас кран течет?
• Капает, - поправила она автоматически.
• У меня на потолке в ванной пятно появилось. Я смотрел - стояк у нас общий. Вы позвонили в управляющую?
• Не успела, - призналась Галина Петровна.

Михаил посмотрел на нее. Она стояла в дверях в халате, с волосами, собранными как попало, и чего-то ждала - наверное, что он начнет ругаться. Соседи снизу обычно ругались.

Но он не стал.

• Можно посмотрю? - спросил он. - У меня есть инструменты. Я по этой части умею.

Галина Петровна посторонилась.

Михаил зашел, снял ботинки в прихожей - сам, не дожидаясь, пока попросят, - прошел в ванную, присел перед краном, покрутил его туда-сюда, заглянул под раковину.

• Прокладка износилась, - сказал он. - Пустяк. У меня есть подходящая, я сейчас схожу.

Он ушел и вернулся через десять минут с маленькой коробочкой. Работал молча, аккуратно, и Галина Петровна, которая сначала хотела уйти на кухню, чтобы не мешать, почему-то осталась стоять в дверях ванной и смотрела.

• Вы давно здесь живете? - спросила она, просто чтобы не молчать.
• Года три. До этого в другом районе был. - Он орудовал чем-то под краном. - А вы давно?
• Сорок лет. Здесь почти вся жизнь прошла.
• Хорошее место, - сказал он без особого выражения, но без иронии тоже.
• Привыкаешь.

Михаил выпрямился, открыл кран - вода пошла ровно, затем закрыл. Капель не было.

• Готово. - Он собрал инструменты. - Если опять начнет - говорите. Я дома почти всегда.
• Вы не работаете? - спросила Галина Петровна и тут же смутилась. - Простите, это не мое дело.
• Да нет, ничего. Работаю. Слесарь я. В ЖЭКе раньше был, сейчас в частной конторе. График свободный. - Он усмехнулся. - Мне вообще нравится такая работа. Пришел, починил, человек доволен. Сразу видно результат.
• Это хорошо, - сказала она, - когда результат виден.

Михаил обулся в прихожей. Галина Петровна вдруг вспомнила, что полагается в таких случаях, и засуетилась.

• Погодите. Я вам хоть чаю налью. У меня есть яблочный компот, сама варила... - Она осеклась. Потом поправила: - То есть нет, не сама. Я имею в виду, купила. Из магазина.

Михаил остановился и посмотрел на нее чуть внимательнее.

• Компот из магазина я как-нибудь и сам куплю, - сказал он. - А вот домашний - другое дело.

Галина Петровна покраснела как девчонка.

• Я... я оговорилась. Есть компот. Домашний. Из сухофруктов.
• Тогда с удовольствием.

Она налила компот в большие кружки - не нашла сразу чистые стаканы, а доставать праздничные бокалы было бы глупо, - поставила на стол вазочку с карамельками, которые держала на всякий случай.

Михаил сидел за кухонным столом и не производил впечатления человека, которому неловко или которому надо быстрее уйти. Просто сидел, пил компот, смотрел в окно, разговаривал.

• Яблоки? - спросил он.
• Что?
• В компоте. Яблоки есть. Хорошие, ароматные.

Галина Петровна поставила свою кружку.

• Да. Сушила сама. У нас дача была. Три яблони. - Она помолчала. - Мы ее продали.
• Жалко, - сказал Михаил просто. Не «ну и что» и не «сейчас у всех дачи», а именно жалко - как будто он имел в виду что-то конкретное.
• Жалко, - согласилась она.
• Далеко была?
• Часа полтора на электричке. Мы с мужем каждое лето туда ездили. Он строил сам. С нуля, руками. Сказал: яблони посадим, когда сын родится. И посадил. Три штуки.

Михаил молчал. Она поняла, что говорит лишнее, и замолчала тоже.

· Умер? - тихо спросил он.

· Семь лет назад.

· Моей матери тоже не стало, - сказал Михаил. - Четыре года назад. Она жила в деревне. Дом остался. Я не могу его продать. Братья говорят - ну что ты, бревна гнилые, все равно не приедешь. А я не могу. Там ее руки везде. Понимаете?

Галина Петровна посмотрела на него.

• Понимаю, - сказала она.

Михаил стал заходить. Не каждый день и не по расписанию - просто иногда. То принесет, что попросила купить в магазине, а он случайно в ту сторону идет. То поменяет лампочку в коридоре, куда она боялась залезать на табуретку. То просто зайдет на пять минут узнать как дела и она угостит его чаем.

Галина Петровна поначалу смущалась. Она вообще не умела принимать помощь легко. Всю жизнь привыкла сама - сама работала бухгалтером двадцать пять лет, сама растила Женю, пока Коля пропадал на работе и на даче, сама разбиралась с бумагами после его смерти, сама ездила в поликлиники и собесы, сама заполняла форму за формой. Когда кто-то предлагал помочь, она говорила «не надо, справлюсь» - и это было не из упрямства, а из какой-то глубокой привычки не быть в долгу.

С Михаилом не получалось так говорить. Он не спрашивал - нужна ли помощь, не стоял с протянутыми руками и не ждал благодарности. Просто делал, что видел, что надо сделать.

Однажды в октябре Галина Петровна пекла пироги - давно не пекла, а тут вдруг захотелось, и она достала старую тетрадку с рецептами, которую вела с молодости. Рецепты были записаны разными ручками, разными годами - один почерк аккуратный, другой торопливый, и где-то на полях мелко написано «Коля просил почаще» против рецепта пирога с капустой.

Она напекла много. Пирогов вышло столько, что съесть одной было невозможно. Подумала - и постучала этажом ниже.

Михаил открыл в майке, очевидно только от телевизора. Удивился.

• Вот, - сказала Галина Петровна и протянула тарелку. - С капустой. Берите.

Он взял тарелку, понюхал. Поднял глаза.

• Заходите, - сказал он.
• Неудобно, вы...
• Заходите, - повторил он, посторонившись.

Она зашла и сразу увидела, что у него дома почти нет еды - в смысле приготовленной. На столе стояла кружка с остывшим чаем и пачка печенья. Холодильник, когда он за чем-то открыл, был почти пустой - кефир, кусок сыра и какие-то консервы.

• Вы не готовите? - спросила она.
• Не умею особо. - Михаил сел за стол, взял пирог. - Жена раньше готовила. А потом...

Он замолчал. Жевал пирог и смотрел в стол.

• Развелись? - осторожно спросила Галина Петровна.
• Умерла. Три года назад. Рак.

Галина Петровна опустила руки на стол.

• Простите.
• Ничего. - Он взял еще пирог. - Вы замечательно готовите.

Они помолчали. За окном был октябрь, желтый и мокрый. Где-то во дворе сигналила машина.

• Вы тоже один, - сказала она. Не вопрос - утверждение.
• Да.
• Это тяжело.
• Привыкаешь.

Она вспомнила, что сама говорила то же самое - про квартиру, про сорок лет. «Привыкаешь». Слово как тихая маленькая ложь, которую говоришь себе каждое утро, пока оно не начинает звучать почти правдой.

Ноябрь пришел рано и сразу весь, с холодом и темнотой в четыре часа.

Галина Петровна стала иногда угощать соседа борщом. Просто так - наварила много, постучала к Михаилу, сказала: «Борщ есть, если хотите». Он хотел. Поднялся, поел, похвалил, помыл за собой тарелку - сам, без напоминаний - и ушел.

Потом это стало обычным. Не каждый день, не каждый раз - но часто. Она варила, он приходил. Иногда приносил что-то - хлеб, кефир, раз принес мандарины целый пакет: «Видел в магазине, вспомнил, что вы любите». Она не говорила ему, что любит мандарины. Видимо, он как-то понял сам.

Женя позвонил в ноябре в воскресенье, как обычно.

• Мам, как ты?
• Хорошо. Соседа борщом угостила.

Пауза.

• Какого соседа?
• Снизу. Михаил. Слесарь. Кран починил в сентябре, вот и познакомились.
• Мам... - Женя говорил теперь медленнее и как-то осторожнее. - Ты поосторожнее. Мало ли кто.
• Женя, ему шестьдесят семь лет. Он тихий человек. Жену потерял.
• Ну и что. Сейчас всякие.

Галина Петровна почувствовала, как что-то в ней сжалось - не обида, а что-то горше. Сын говорил: поосторожнее. Будто она была не его мать, которая прожила шестьдесят восемь лет и умеет отличить хорошего человека от плохого, а какая-то беспомощная старушка, которую каждый может обмануть.

• Я поосторожнее, - сказала она.
• Ты только документы никакие не подписывай. Сейчас мошенников много.
• Хорошо, Женя.
• Ну ладно. Как здоровье?
• Нормально.

Поговорили про здоровье. Попрощались. Галина Петровна убрала телефон и подумала, что Женя звонит раз в неделю ровно в семь вечера и ни разу за эти семь лет не приехал просто так - без повода, без дня рождения, без необходимости. Просто чтобы сесть на этой кухне и поговорить.

Михаил приходил без расписания и без повода. Просто так.

В декабре выпал снег, и Галина Петровна достала с антресолей старый альбом с фотографиями. Делала это иногда - особенно зимой, когда темнело рано и хотелось куда-то деться от тишины квартиры.

На одной фотографии Коля красил забор на даче. Снимок был нечеткий, летний, и Коля был молодой - лет тридцать пять, наверное. Смеялся в объектив и держал кисть. За ним был видел угол дома, который он строил.

Галина Петровна смотрела на снимок долго. Потом вдруг подумала: она не знает, как теперь выглядит дача. Кто там живет. Покрасили ли забор. Яблони - их не спилили?

Мысль была глупая, бессмысленная. Но очень острая.

Она позвонила Клаве.

• Клав, ты видела новых хозяев?
• Видела, как же. Молодые. Муж и жена. Приехали пару раз летом. Симпатичные. Яблоки с твоих деревьев собирали.
• Не спилили?
• Нет, нет, что ты. Стоят деревья. Один мальчишка по ним лазил, я видела. Сынишка у них, маленький.

Галина Петровна прикрыла глаза. Мальчишка лазил по яблоням, которые посадил Коля в год рождения Жени. Женя на эти яблони никогда не лазил - был серьезный ребенок, осторожный. А тут какой-то чужой мальчик.

И почему-то это было хорошо.

Почему-то от этого стало легче, как будто деревья не бросили, а просто перешли к кому-то другому, кто в них нуждается.

Она положила телефон и увидела, что плачет. Тихо, без всхлипов, просто слезы катились по щекам сами по себе. Она не сразу заметила, что они уже давно текут.

В свой шестьдесят восьмой день рождения Галина Петровна не ждала ничего особенного.

Женя позвонил утром — поздравил, пообещал перевести деньги. Подарок купить не успел, извинился. Всё, как всегда. Лариса что-то говорила на фоне - что-то доброе, но неразборчивое. Потом позвонила сестра из Воронежа - они с сестрой давно уже разговаривали по праздникам, теплых слов говорили много, а встречались раз в несколько лет. Потом написала бывшая коллега из бухгалтерии, смайлик с тортом.

Галина Петровна испекла себе пирог - все тот же, с капустой, по рецепту из тетрадки.

В три часа дня постучали.

Михаил стоял на пороге в своей клетчатой рубашке и держал в руках горшок с цветком. Герань, красная. Цвела вовсю.

• Откуда вы знаете? - растерялась она.
• Слышал, как вы с кем-то утром разговаривали про день рождения. Слышимость тут хорошая. - Он чуть виновато улыбнулся. - Зайти можно?

Зашел. Поставил герань на подоконник рядом с той, что у нее уже была - бледно-розовой, уставшей.

• Я не знал, что вам нравится. Но видел, что герань есть - значит, должна нравиться.

Галина Петровна смотрела на два горшка - старый и новый, блеклый и яркий - и не знала, что говорить.

• Чай будете? - спросила она наконец.
• Буду.

Они пили чай с пирогом. Михаил ел медленно, с удовольствием - она это заметила еще в первый раз, что он ест именно с удовольствием, не наспех и не механически. Это было приятно - готовить для человека, который ест с удовольствием.

Они долго сидели в тот день. За окном темнело рано, по-декабрьски, и Галина Петровна зажгла маленькую лампу на комоде - ту, что купила еще с Колей на каком-то рынке, с абажуром. Лампа давала желтый теплый свет, и кухня от этого света стала совсем другой.

Они с Михаилом сидели на кухне, пили чай, ели пирог и разговаривали. Она рассказывала о муже. Михаил рассказал о жене.

• Надя ее звали, - сказал он. - Мы с ней сорок лет прожили, но детей так и не нажили. Она была учительница, русский язык и литература. Всю жизнь с детьми. Очень любила работу. Говорила: без школы я вообще не понимаю, зачем встаю утром. - Он помолчал. - Когда заболела, полтора года дома. Я рядом был. Уволился с работы. Думал - ну куда денусь, потом устроюсь. Главное - рядом.
• Правильно думал, - сказала Галина Петровна.
• Наверное. - Он провел пальцем по краю кружки. - Только потом, когда ее не стало, оказался совсем один. Ни работы, ни привычки. Она в доме все держала. Я приходил, а дома было хорошо. А потом прихожу - и пусто. Сам не умею. Еду не умею, уют не умею. Сижу как в гостинице.

Галина Петровна не сразу ответила.

• Я обратное умею, - сказала она медленно. - Еду умею, уют умею. Но иногда думаю - для кого? Наваришь, напечешь, а за столом одна сидишь. Будто репетируешь что-то, чего нет.

Михаил поднял на нее глаза.

• Вы хорошо это сказали.
• Да что тут хорошего.
• Нет, правда. Репетируешь. Точно. Я то же самое чувствую, только с другой стороны.

Они помолчали. Лампа горела теплым, желтым светом. Новая герань на подоконнике была ярко-красная.

На Новый год Галина Петровна первый раз за семь лет не сидела одна.

Женя с Ларисой позвонили в одиннадцать, поздравили, пожелали здоровья, сказали, что весной обязательно приедут. Она ответила: хорошо, буду ждать. И не почувствовала той привычной тоски, которая обычно приходила именно в эту минуту - когда кладешь трубку и телевизор продолжает говорить в пустую комнату.

Потому что в комнате не было пусто.

Михаил принес бутылку шампанского и мандарины. Галина Петровна сделала оливье - первый раз за много лет нарезала большую миску, а не маленькую. Поставила на стол холодец, который варила накануне. Нашла в кладовке банку с маринованными огурцами - прошлогодние, крепкие.

Они встретили полночь за кухонным столом.

Михаил разлил шампанское, поднял бокал.

• За что пьем? - спросил он.

Галина Петровна подумала.

• За то, что живые, - сказала она. - И за то, что рядом есть кто-то.

Михаил кивнул.

• За это пьем.

Шампанское было холодное, мандарины пахли как в детстве, и за окном в темном небе кто-то запускал фейерверки - красные и зеленые вспышки, которые отражались в заснеженном дворе.

Галина Петровна смотрела на свет за окном и думала о Коле. Думала не с той острой болью, которая была в первые годы, а по-другому - спокойно, тепло, как думают о чем-то хорошем, что было и которое никуда не девается, просто переходит в другое место. Он бы рад был, наверное. Он всегда говорил, что хуже всего - когда человек один за столом. «За столом должны сидеть люди», - говорил он. Это было его убеждение.

За столом сидели люди.

В феврале Галина Петровна доставала из кладовки банки с компотом - осталось три, последние.

Открыла одну. Понюхала. Яблоки.

Позвала Михаила.

Он пришел, сел, взял кружку.

• Из тех яблонь? - спросил он. Знал уже - она рассказывала.
• Из тех. Последние банки. Больше не будет.

Михаил пил компот медленно.

• Вкусно, - сказал он.
• Да.
• Знаете что, - сказал он и поставил кружку. - Я весной поеду в деревню, в дом матери. Там яблони старые, совсем заросли, брат звонил, он рядом живет. Сказал, чтобы приезжал, он поможет в порядок все привести. Если хотите – поедем со мной. Там хорошее место. И яблони посмотрите, если разбираетесь. Может, и посадим что-нибудь новое, если место будет.

Галина Петровна смотрела на него.

• Это далеко?
• Часа три на машине. Я вожу.

Она молчала. За окном февраль был серый и длинный. Но где-то там, за этим серым, уже сидело, поджав ноги, весеннее что-то - пока невидимое, но живое.

• За яблонями я умею ухаживать, - сказала она наконец. - Белить умею, обрезать умею. Варенье и компот варить умею. Все умею.
• Я вижу, - сказал Михаил. - Поэтому и зову.

Галина Петровна встала, подошла к окну. Посмотрела на две герани - старую розовую и новую красную. Красная разрослась, дала три новых побега.

• Поедем, - сказала она.

Вечером она позвонила Жене. Не в воскресенье, не в семь часов - просто так, в среду.

Женя взял трубку удивленно:

• Мам? Что случилось?
• Ничего не случилось. Просто хотела сказать, что у меня все хорошо. И что весной я поеду к яблоням. Не на нашу дачу, на другую. С соседом.

Долгая пауза.

• С тем слесарем?
• Да.
• Мам...
• Женя, - перебила она мягко, - ты хороший сын. Я знаю, что ты за меня переживаешь. Но я прожила шестьдесят восемь лет. Я умею понимать, что хорошо, а что нет. И мне сейчас хорошо. Я хотела, чтобы ты это знал.

Тишина на том конце была другая, чем обычно. Не та пауза, когда перестраивают текст. Просто тишина.

• Хорошо, мам, - сказал Женя наконец. Тихо. Почти по-детски.
• Вот и хорошо. Приезжайте летом. Я пирогов напеку.
• Приедем.
• С капустой любишь?
• Люблю, - сказал он. - Ты же знаешь.
• Знаю, - сказала Галина Петровна. - Это у тебя от папы.

Она положила трубку и еще немного постояла у окна. Потом пошла на кухню, включила свет, достала старую тетрадку с рецептами, перелистала до нужной страницы.

Рядом с рецептом пирога с капустой было написано маленькими буквами: «Коля просил почаще».

Она взяла ручку и рядом, аккуратно, добавила: «И Женя тоже».

Закрыла тетрадку. Поставила чайник.

За окном февраль наконец-то заканчивался.