— Мам, ты понимаешь, что ты только что сделала?
Галина стояла в дверях, держа в руках листок. Руки не тряслись — она вообще не двигалась. Просто смотрела на мать, которая невозмутимо помешивала чай на кухне.
— Что я сделала? — Нина Васильевна не обернулась. — Чай будешь?
— Ты переписала квартиру на Серёжу.
— Переписала. — Ложечка звякнула о край кружки. — Он мой сын, между прочим.
— Я тоже твоя дочь!
— Ну и что? — Нина Васильевна наконец повернулась. Лицо спокойное, будто речь шла о погоде. — Ты замужем. У тебя есть муж, квартира, всё есть. А Серёжа один.
— Серёжа один, потому что его третья жена от него сбежала! — Галина положила листок на стол, но убирать руку не спешила. — Мам, это моя квартира тоже. Я здесь выросла.
— Ты здесь прописана. Это не одно и то же.
— Значит, так. — Галина отодвинула стул, села. — Рассказывай. Когда успела?
— Вчера. Нотариус приехал.
— Нотариус приехал. — Галина медленно повторила это, словно пробуя слово на вкус. — А я была на работе.
— Ну да.
— Ты специально дождалась, пока я уйду.
Нина Васильевна поставила кружку, посмотрела в окно.
— Специально. — И добавила тихо: — Не хотела скандала.
— Скандала! — Галина хлопнула ладонью по столу. Солонка подпрыгнула, покатилась. — Мам, ты только что отдала брату квартиру, в которой я прожила тридцать лет. Без разговора. Без предупреждения. Просто — нотариус приехал, пока дочь на работе.
— Серёжа попросил.
— Серёжа попросил! — Галина встала. — Конечно, попросил. Он всю жизнь просит. Он и деньги просил, и поручителем ты за него была, и в больницу ты за ним бегала. А я что? Я просто так, для фона?
— Ты не понимаешь.
— Объясни.
Нина Васильевна взяла кружку двумя руками, грела ладони.
— Серёжа сказал, что если я не перепишу, он уедет. В другой город. И я его больше не увижу.
Галина замолчала.
За окном прогудела машина. Потом другая.
— Он тебя шантажировал, — сказала она наконец. Не с злостью — с каким-то усталым удивлением.
— Он просто объяснил ситуацию.
— Мам. — Галина подошла ближе. — Ты слышишь себя?
— Слышу. — Нина Васильевна поставила кружку. — Галя, ты у меня крепкая. Всегда была крепкой. А Серёжа…
— А Серёжа слабый, да? Серёжа всегда слабый, всегда ему тяжело, всегда ему надо помочь. — Галина отошла к окну. — Мам, мне сорок три года. Я тоже не железная.
Серёжа появился к вечеру.
Вошёл, не позвонив, своим ключом, бросил куртку на вешалку. Галина сидела на кухне с холодным чаем. Увидел сестру — притормозил в дверях.
— О, ты здесь.
— Здесь. — Галина не обернулась. — Садись, поговорим.
— Мне некогда, я за документами.
— Сядь, Серёжа.
Что-то в её голосе заставило его сесть.
Брат был на три года младше, но выглядел старше. Мятый какой-то. Глаза бегают.
— Ты знал, что она меня не предупредит? — спросила Галина.
— Это её решение.
— Её решение, которое ты ей подсказал. С угрозой уехать.
Серёжа пожал плечом.
— Ничего я не угрожал. Просто сказал, как есть.
— Как есть. — Галина наконец посмотрела на него. — Серёж, тебе сорок лет. Три брака. Ни одного собственного квадратного метра. И ты пришёл к пожилой матери и выбил из неё квартиру.
— Выбил! — Он оживился, голос стал громче. — Она сама! Никто её не заставлял!
— Она боится, что ты уедешь и она тебя не увидит. Ты это использовал.
— Ты завидуешь, — сказал он просто.
Галина долго смотрела на брата.
— Серёжа. Я живу в съёмной квартире. Мы с Вадимом третий год копим на своё. Эта квартира — единственное, что у нас могло быть. Понимаешь?
— У вас есть Вадимова зарплата.
— Вадим потерял работу в январе.
Брат не ответил. Отвёл взгляд к окну.
— Это не моя проблема, — сказал он в сторону.
Вадим приехал в девять. Галина встретила его в коридоре, молча кивнула на кухню. Он зашёл, увидел заплаканную Нину Васильевну, пустые кружки, листок на столе.
Взял листок. Прочёл.
— Это законно, — сказал он. — Дарственная — её право.
— Я знаю, что законно.
— Тогда чего ты хочешь?
— Не знаю. — Галина налила воды, выпила. — Наверное, чтобы кто-то сказал, что это ненормально.
— Это ненормально, — сказал Вадим. Сел. — Нина Васильевна, вы понимаете, что сделали?
Мать подняла голову.
— Я сделала то, что считала нужным.
— Вы отдали квартиру человеку, который вас шантажировал. А вашей дочери, которая двадцать лет вам помогала, не сказали ни слова.
— Серёжа тоже мой ребёнок!
— Никто не спорит. — Вадим говорил ровно, без злости. Это было страшнее крика. — Но вы не торт делили. Это квартира. И вы сделали это тайком.
— Я не хотела скандала.
— Ну и как, получилось?
Нина Васильевна опустила голову.
Потом вдруг сказала — тихо, почти себе:
— Я думала, Галя поймёт. Она всегда понимала.
— Мам. — Галина присела рядом. — Я понимаю, что ты боишься потерять Серёжу. Понимаю. Но ты уже меня потеряла. Вот прямо сейчас. Ты это понимаешь?
Мать не ответила.
Телефон на столе завибрировал. Серёжа писал: «Документы забрал. Спасибо, мам».
Нина Васильевна смотрела на экран.
Галина встала.
— Вадим, поехали.
— Галя…
— Мам, я не злюсь. — Галина взяла пальто. — Я просто устала быть той, которая всегда поймёт.
Серёжа позвонил через три дня.
Галина увидела его имя на экране, подумала секунду. Взяла трубку.
— Слушай, — начал он без предисловий, — мне тут нотариус кое-что объяснил. В общем, есть нюанс.
— Какой нюанс?
— Ну… — Пауза. — Там, оказывается, мамина доля только. Половина квартиры. Вторая половина — папина. Папа умер без завещания, значит, наследники — мы оба. Поровну.
Галина молчала.
— Ты слышишь? — спросил Серёжа. — Галь, там твоя четверть. Юридически. Я не могу продать без твоего согласия.
— Знаю.
— Откуда?
— Я тоже к нотариусу сходила. Ещё позавчера.
Пауза стала длиннее.
— И чего ты хочешь?
— Ничего, Серёжа. Пока — ничего.
Она нажала отбой.
Вадим смотрел на неё с дивана.
— Ну?
— Он хочет продать. Ему нужно моё согласие.
— Дашь?
Галина положила телефон. Подошла к окну.
— Не знаю ещё.
Она думала три дня. Не о деньгах — о другом. О том, как в детстве Серёжа всегда получал добавку первым. Как мама шила ему рубашку на выпускной, а её попросила надеть старое платье — «ты же не обидишься, ты у меня взрослая». Как она не обиделась. Как привыкла не обижаться.
На четвёртый день позвонила мать.
— Галя, поговори с Серёжей.
— О чём?
— Он хочет продать. Ему деньги нужны.
— Ему всегда деньги нужны.
— Галя…
— Мам, ты позвонила, чтобы попросить меня помочь Серёже. Который только что получил твою квартиру.
— Но там твоя доля…
— Именно. Моя. — Галина помолчала. — Мам, я приду к тебе в субботу. Привезу пироги. Посидим, поговорим. Но не про Серёжу. Договорились?
Мать не ответила сразу.
— Договорились, — сказала она наконец.
Серёжа написал в воскресенье: «Галь, давай как взрослые люди. Я тебе 20% от продажи».
Она читала это, стоя на кухне с кружкой.
Двадцать процентов. От квартиры, которая по закону наполовину её отца. От квартиры, в которой она прожила тридцать лет.
Написала ответ. Удалила. Написала снова.
«Серёжа, твоя доля — 37,5%. Моя — 12,5%. Остальное — мамино. Она живая, её долю не трогаем. Если хочешь выкупить мою часть по рыночной цене — готова говорить. Если хочешь двадцать процентов от продажи — нет».
Телефон молчал час. Потом два.
Потом позвонила мать.
— Ты обидела Серёжу.
— Мам, — Галина поставила кружку, — я просто назвала цифры. Это не обида. Это математика.
Серёжа на выкуп не согласился.
Продажа зависла. Он звонил раз в неделю, каждый раз с новым предложением — всё ниже. Галина отвечала коротко, без злости. Просто держала цену.
В субботу она приехала к матери с пирогами. Нина Васильевна открыла дверь, посмотрела на дочь долго.
— Заходи.
Сели пить чай. Говорили о соседке Клавдии, о том, что в магазине подорожала гречка, о старом коте Тимофее, который всё никак не хотел стареть.
Не говорили о Серёже.
Перед уходом мать взяла Галину за руку.
— Ты злишься?
— Нет.
— Неправда.
— Ну, немного. — Галина вздохнула. — Но это пройдёт.
— Я не хотела тебя обидеть, Галя.
— Я знаю, мам.
Мать не отпускала руку.
— Я испугалась. Что останусь одна. Что он уедет.
— Он и так сюда не ездит. До дарственной — раз в три месяца. После — ни разу.
Нина Васильевна опустила голову.
— Я знаю.
Галина обняла мать. Та была маленькая, лёгкая — не такая, как в детстве.
— В следующую субботу приедем с Вадимом, — сказала Галина. — Он твои пироги любит больше моих.
Мать засмеялась — тихо, немного виновато.
На лестничной площадке Галина остановилась, посмотрела на дверь.
Потом достала телефон, написала нотариусу: «Готова к переговорам по выкупу доли. Но цена прежняя».
Убрала телефон. Спустилась вниз.
Вадим ждал у подъезда.
— Ну как?
— Нормально. — Она взяла его под руку. — Поехали домой.
— Что решила по доле?
— Свою цену держу.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
Они шли по тёмной улице, и Галина думала о том, что справедливость — это не всегда громко. Иногда это просто знать себе цену. И не торговаться.