Оценщик пришёл в половине одиннадцатого. Людмила Васильевна услышала, как хлопнула входная дверь, как в прихожей зазвучали незнакомые голоса, как Сергей сказал кому-то: «Проходите, не разувайтесь», и это «не разувайтесь» больно укололо её, словно иголка, которую нечаянно оставляют в кармане пальто. В её доме все разувались. Всегда. Ещё Николай Андреевич, когда был живой, первым делом снимал ботинки у порога, даже если очень торопился, даже если шёл только за ключами, которые забыл на тумбочке в прихожей. «Так положено, Люда», говорил он. «В чистом доме должны быть чистые полы».
Она стояла у окна на кухне и смотрела во двор. Там, за стеклом, октябрь делал своё молчаливое дело: облетали последние листья с яблони, которую они с мужем посадили в год переезда, мокрая дорожка блестела как лента, уложенная между грядками. Грядки уже давно не копали, Людмила Васильевна не справлялась одна, а Сергей за два года ни разу не предложил помочь. Впрочем, она и не просила.
Чайник на плите начинал тихо гудеть. Запах свежезаваренной мяты плыл по кухне, смешивался с чем-то старым и родным: запахом деревянных крашеных полов, запахом занавесок, которые висели здесь ещё с девяностых, запахом самого дома, который пропитался за тридцать лет присутствием двух людей, их дыханием, их разговорами, их тишиной.
Голоса в прихожей стали громче. Незнакомый мужчина что-то говорил деловито, коротко, и Людмила Васильевна расслышала слова «несущие стены», «коммуникации», «рыночная стоимость». Сердце её не сжалось и не упало, как это описывают в книгах. Оно просто стало немного тяжелее, как бывает, когда долго знаешь что-то и наконец получаешь этому подтверждение.
Она налила кипяток в кружку. Та самая кружка с синим петухом, купленная на ярмарке в девяносто восьмом году. Николай Андреевич смеялся тогда: «Зачем петух на кружке, он же горланить будет по утрам». А она сказала: «Вот и хорошо, не проспим». Он купил ей эту кружку сам, пока она выбирала полотенца у другого прилавка. Вернулся с довольным видом, протянул в пакете. «На, горлань».
Шаги зазвучали по коридору, и Людмила Васильевна обернулась ровно в тот момент, когда на пороге кухни появился Сергей. За ним маячил незнакомец с папкой, в дорогом пальто, с аккуратной бородкой. Следом вошла Елена, жена Сергея, в домашних брюках и свитере, с выражением лица человека, который давно принял решение и немного устал ждать его исполнения.
- Мама, - сказал Сергей, - это Дмитрий Олегович. Специалист по недвижимости.
Людмила Васильевна посмотрела на незнакомца. Тот вежливо кивнул.
- Очень приятно, - сказала она. - Хотите чаю?
Сергей чуть заметно поморщился. Этот его жест она знала хорошо: так он морщился, когда она, по его мнению, говорила что-то не то или делала что-то невпопад. В детстве он так же морщился, когда она приходила за ним в школу в старом пальто. Потом вырос, а морщинка осталась.
- Мама, мы не за чаем. - Он прошёл к столу, отодвинул стул, но не сел, а оперся о спинку. - Мы хотели поговорить. Давно надо было.
- Давно, - согласилась Людмила Васильевна.
Она поставила кружку на стол, пальцами почувствовала её тепло, ровное и надёжное. Посмотрела на сына. Он был высокий, плечистый, чем-то похожий на Николая Андреевича в молодости, но только внешностью. Взгляд у него был другой: расчётливый, всегда немного торопящийся вперёд.
- Дмитрий Олегович посмотрел дом, - продолжил Сергей. - Сделал предварительную оценку.
- Я слышала, как он смотрел, - сказала Людмила Васильевна спокойно. - У меня слух хороший.
Елена переступила с ноги на ногу. Скрипнула половица под её тапочкой. Этот скрип Людмила Васильевна знала наизусть, могла угадать по звуку, в каком месте коридора стоит человек.
- Мама, давай без этого, - сказал Сергей. Голос у него стал чуть более напряжённым. - Это важный разговор, и мы должны его провести нормально.
- Я готова к нормальному разговору, - ответила она. - Садитесь. Я сделаю всем чай.
- Нам не нужен чай!
Последнее слово он произнёс громче, чем хотел, сам почувствовал это и опустил взгляд на стол.
Дмитрий Олегович деликатно кашлянул.
- Может, я подожду в гостиной? - предложил он.
- Да, пожалуйста, - сказала Людмила Васильевна прежде, чем Сергей успел ответить. - Вот туда, по коридору налево. Там книги, если захотите скоротать время.
Оценщик вышел. Скрип половицы отметил его путь по коридору. Они остались втроём.
Елена подошла к столу и тоже оперлась о спинку стула, встав рядом с мужем. Получилось что-то похожее на единый фронт напротив одного человека. Людмила Васильевна подумала об этом без горечи, просто констатируя.
- Мама, мы решили продать дом, - сказал Сергей.
Он произнёс это так, как произносят уже принятое и не подлежащее обсуждению решение. Не как вопрос, не как предложение. Как факт.
Людмила Васильевна взяла свою кружку, отпила маленький глоток. Мята была свежей, немного горьковатой, такой, как она любила.
- Расскажи подробнее, - сказала она.
Сергей, кажется, ожидал другой реакции. Он чуть выпрямился.
- Дом большой. Тебе одной здесь... ну сама понимаешь. Мы с Леной давно думали, что нам нужно своё жильё. Нормальное. Мы молодые, нам надо развиваться.
- Вы живёте здесь два года, - сказала Людмила Васильевна.
- Именно. Два года, и за это время мы накопили определённую сумму. Дмитрий Олегович оценивает дом примерно в двенадцать миллионов. Мы посмотрели хороший вариант в новом жилом комплексе у парка. Там квартиры по восемь-девять миллионов. Двушки и трёшки.
- А я? - спросила она просто.
Елена взяла слово. У неё был звонкий голос, такой, каким удобно что-то объяснять кому-то непонятливому.
- Людмила Васильевна, мы всё продумали. На оставшиеся деньги можно купить хорошую однокомнатную квартиру. Там, на Южном, новостройки недорогие. Спокойный район.
- Южный, - повторила Людмила Васильевна. - Это же за кольцевой.
- Ну и что? - пожала плечами Елена. - Транспорт ходит. Там тихо, зелено. Вам же не нужно в центр каждый день ездить.
- Не нужно, - согласилась Людмила Васильевна.
Она поставила кружку. Встала из-за стола, подошла к окну. Яблоня всё так же стояла во дворе, голая, с несколькими упрямыми листьями на верхних ветках. Николай Андреевич посадил её двухлетним саженцем, и она принесла первые яблоки через четыре года. Антоновка. Запах у неё был такой, что осенью вся кухня наполнялась им, густым и кисловатым, и варенье из этих яблок не шло ни в какое сравнение с магазинным.
- Этот дом строил ваш отец, Серёжа, - сказала она, не оборачиваясь. - Ты это помнишь?
- Мама, я понимаю, что тебе это дорого. Но время идёт. Папы нет уже четыре года. Жизнь продолжается.
Она обернулась.
- Я знаю, что жизнь продолжается. Я в ней живу, если ты не заметил.
Что-то в её голосе заставило Сергея чуть отступить. Совсем немного, почти незаметно, но она заметила.
- Мы не выгоняем тебя на улицу, - сказала Елена. Тон у неё стал чуть мягче, как бывает, когда человек пытается казаться добрым. - Мы же понимаем. Но вы можете видеться. Мы будем приезжать.
- Спасибо, - сказала Людмила Васильевна.
- Мама, ну не обижайся. - Сергей снова оперся о стол. - Ты же сама говоришь, что тяжело одной такой большой дом содержать. Отопление, налоги, огород заброшен. Тебе будет легче в квартире, поверь.
- Ты так думаешь?
- Я так думаю.
Людмила Васильевна помолчала. За окном ветер качнул яблоню, и несколько листьев слетели вниз, медленно, почти задумчиво.
- Когда вы это решили? - спросила она.
Сергей и Елена переглянулись. Быстро, едва заметно, но она и это увидела.
- Мы давно об этом думали, - сказал он.
- Давно, - повторила она. - Значит, пока вы здесь жили, вы уже думали?
- Мама, ну не надо так. Мы же объяснили.
- Да, объяснили. - Она снова взяла кружку. - Хорошо. Мне надо подумать.
- Долго думать не получится, - сказал Сергей. - Тот вариант в новом комплексе сейчас в продаже, но такие квартиры расходятся быстро. Дмитрий Олегович говорит, что можно выставить дом уже в этом месяце.
- В этом месяце, - сказала Людмила Васильевна.
- До конца октября ещё три недели.
Она кивнула. Поставила кружку. Вышла из кухни, не прибавив больше ни слова.
В коридоре она прошла мимо большого зеркала в деревянной раме, которое они с Николаем Андреевичем привезли с его родины, из маленького городка на севере, где у его матери был старый дом. Зеркало было тяжёлое, в дороге его везли завёрнутым в одеяло на заднем сиденье, и Николай Андреевич всю дорогу держал его рукой, как держат ребёнка. «Ты его везёшь как живое», смеялась она. «Оно и есть живое», отвечал он. «В старых зеркалах все отражения сохраняются».
Она остановилась перед ним на секунду. Посмотрела на своё отражение. Шестьдесят два года, светлые волосы с сединой, прямая осанка, которую она сохраняла из какого-то давнего упрямства. Лицо немного усталое, но спокойное. Совершенно спокойное.
Из гостиной не доносилось никаких звуков. Оценщик, видимо, и правда смотрел книги.
Людмила Васильевна прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Подошла к комоду, который стоял у правой стены, отдвинула его немного, потому что за ним была розетка и туда иногда закатывалась пыль. Открыла верхний ящик. Под стопкой старых писем лежала небольшая папка из светло-коричневой кожи. Она взяла её, подержала в руках. Внутри был один документ: договор купли-продажи квартиры, заключённый два года назад. Трёхкомнатная квартира на третьем этаже в доме постройки девятнадцатого века, в самом центре города, в пяти минутах от набережной. Людмила Васильевна купила её тихо, без огласки, заплатив наличными из тех сбережений, которые Николай Андреевич копил всю жизнь и о существовании которых Сергей не знал, потому что никогда особо не интересовался жизнью родителей, только их возможностями.
Она положила папку обратно. Задвинула ящик. Отодвинула комод на место.
Потом вернулась в кухню.
Сергей и Елена стояли там же, где она их оставила. Оценщик появился из коридора, привлечённый голосами. Все трое обернулись на неё.
- Ну что, мама? - сказал Сергей. - Ты подумала?
- Я подумала, - сказала она. - Садитесь. Раз уж начали разговор, доведём его до конца.
Елена первой опустилась на стул. Сергей сел рядом. Оценщик деликатно остался у входа, но уходить не стал, видимо решив, что его присутствие подразумевается.
Людмила Васильевна села напротив. Сложила руки на столе. Посмотрела на сына.
- Серёжа, ты помнишь, как вы с папой укладывали здесь плитку на кухне?
Он чуть нахмурился.
- Мама, к чему это?
- Просто спрашиваю. Ты помнишь?
Короткая пауза.
- Помню, - сказал он нехотя. - Мне было лет двенадцать.
- Тринадцать. Лето было очень жаркое. Папа говорил, что клей схватывается раньше времени, от жары. Вы начинали работать в пять утра, пока не напекло.
Она замолчала на секунду, позволив этому образу побыть в воздухе. Николай Андреевич в старой рубашке с закатанными рукавами, тринадцатилетний Сергей с кельмой, неловкий и старательный, плитка, которую они выбирали вместе целый день на строительном рынке.
- Этот дом строился двенадцать лет, - продолжила Людмила Васильевна. - Начинали, когда тебе было три года. Папа работал на двух работах. Я вела хозяйство и брала на вышивку заказы. Мы не ездили в отпуск семь лет подряд. Мы не покупали новую мебель, потому что деньги шли на стройку. Это был наш выбор, и мы его сделали. Вот этот дом.
- Мама, я всё это знаю.
- Хорошо, что знаешь. Значит, ты также знаешь, что этот дом зарегистрирован на меня.
Сергей посмотрел на неё.
- Знаю. И что?
- И то, что без моего согласия его продать нельзя.
Молчание. Елена чуть подобралась. Сергей положил руки на стол, пальцы сплелись.
- Мама, мы поэтому и разговариваем. Чтобы ты дала согласие. Это же разумно, посмотри на ситуацию здраво. Дом большой, тебе одной...
- Мне одной здесь хорошо, - сказала Людмила Васильевна. - Я никогда не говорила, что мне тяжело.
- Ну как хорошо, - вступила Елена. - Мы же видим. Трава не кошена, крыша протекает в той комнате...
- Крыша не протекает, - сказала Людмила Васильевна спокойно. - Я вызывала мастера в августе, он всё починил. И траву я прошу соседского Виктора скосить, он делает это с удовольствием, потому что я ему помогаю с огородом. У нас договорённость.
Елена закрыла рот.
- Я хочу понять другое, - продолжила Людмила Васильевна, обращаясь к сыну. - Два года назад вы приехали с вещами и сказали, что это временно. Накопите на квартиру и уедете. Это были ваши слова, Серёжа.
- Ну да. Но планы меняются.
- Планы меняются. - Она кивнула. - Хорошо. И пока планы менялись, вы платили коммунальные?
- Мама...
- Нет, я не в упрёк. Я просто уточняю. Вы что-нибудь платили за эти два года?
Пауза. Значительная, красноречивая пауза.
- Мы помогали по дому, - сказала Елена.
- Ты один раз помыла окна в апреле, - мягко сказала Людмила Васильевна. - Это было приятно, спасибо. Но коммунальные я платила сама. И продукты часто покупала сама, потому что вы вечно заняты. Я не жаловалась. Я понимала, что вам трудно, молодая семья, кредиты. Но сейчас вы говорите мне, что продадите мой дом и купите себе жильё. А мне предлагаете однокомнатную квартиру на Южном на остаток.
- Там хорошие квартиры! - сказала Елена чуть раздражённо. - Там ремонт нормальный, инфраструктура...
- Лена. - Голос Людмилы Васильевны остался ровным. - Я не говорю, что там плохо. Я спрашиваю о другом. Вы решили, как мне жить. Вы пришли с оценщиком в мой дом и сказали, что продадите его. Вы поставили меня перед фактом. Я правильно понимаю?
Сергей провёл рукой по волосам. Жест нервный, она знала его с детства.
- Мама, ну зачем ты так. Мы же не враги.
- Я не думаю, что вы враги, - сказала она. - Я думаю, что вы просто не привыкли считаться. Это другое.
Оценщик у дверей тихо откашлялся. Обстановка явно стала для него некомфортной.
- Может, я всё-таки в гостиной...
- Нет, - сказала Людмила Васильевна. - Вы тоже послушайте. Раз уж вас пригласили.
Дмитрий Олегович остался.
- Я хочу рассказать вам кое-что, - сказала Людмила Васильевна. - Два года назад, когда вы только приехали, я уже думала о будущем. У меня было время думать. Николая Андреевича не стало, вы знаете. Он оставил кое-какие сбережения. Не большие, но накопленные честно, за всю жизнь. Я думала, как ими распорядиться.
Сергей смотрел на неё. Взгляд у него стал другим, более внимательным.
- Два года назад я купила квартиру, - сказала Людмила Васильевна просто.
Тишина на кухне стала плотной, почти осязаемой.
- Что? - сказал Сергей.
- Трёхкомнатную квартиру. В центре. В старом доме, с высокими потолками. Там паркет, изразцовая печь для красоты, хотя отопление, конечно, центральное. Вид на улицу с каштанами.
Елена открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
- Ты... - начала она.
- Я купила её на сбережения папы, - сказала Людмила Васильевна, глядя на сына. - Он откладывал всю жизнь. Я знала о деньгах, потому что мы вели хозяйство вместе. Ты никогда не спрашивал об этом, Серёжа. Ни разу за четыре года после его ухода.
- Почему ты молчала? - спросил Сергей. Голос у него стал тихим, и в этой тихости было что-то напряжённое, как туго натянутая струна.
- Потому что это было моё решение, - ответила она. - Моё и папино, посмертно. Я чувствовала, как он одобрил бы это. Он всегда говорил: у Люды должен быть свой угол, который только её.
Елена резко встала.
- Подожди, - сказала она. - То есть у тебя есть своя квартира. И ты при этом два года жила здесь с нами?
- Нет, - мягко поправила Людмила Васильевна. - Это вы два года жили здесь со мной. В моём доме.
Молчание.
- И что теперь? - спросил Сергей.
Людмила Васильевна посмотрела в окно. Яблоня. Дорожка. Серое октябрьское небо с просветом на западе, где облака расходились и появлялось что-то бледно-голубое, почти нежное.
- Теперь я переезжаю в свою квартиру, - сказала она. - Я давно к этому готовилась, просто ждала подходящего момента. Вы мне его предоставили.
- А дом? - спросил Сергей.
- Дом я продам. - Она обернулась к оценщику. - Дмитрий Олегович, ваша оценка остаётся в силе?
Тот несколько секунд молчал, явно не ожидая, что разговор примет такой оборот.
- Остаётся, - сказал он осторожно.
- Хорошо. Мы свяжемся.
- Мама. - Сергей встал. - Подожди. Ты серьёзно? Ты продашь дом?
- Да.
- И деньги?
Людмила Васильевна сложила руки.
- Половину я отдам в фонд помощи детям. Тот, который я поддерживала ещё при папе, раз в год переводила им сколько могла. Теперь смогу больше.
- А вторая половина? - голос Сергея стал жёстче.
- Вторая половина, - сказала Людмила Васильевна, и на губах её мелькнуло что-то похожее на улыбку, очень тихую, - пойдёт на путешествие. Я всегда хотела объехать несколько стран. Мы с папой откладывали это на потом, а потом не случилось. Теперь я поеду сама.
- Ты шутишь, - сказала Елена.
- Нет.
- Это... - Елена посмотрела на мужа, потом снова на свекровь. - Это эгоизм!
- Возможно, - согласилась Людмила Васильевна. - Первый раз за шестьдесят два года.
Сергей опёрся руками о стол, наклонился к ней.
- Мама, ты понимаешь, что оставляешь нас без ничего? Мы рассчитывали...
- Я знаю, на что вы рассчитывали, - сказала она тихо. - Поэтому и говорю вам сейчас, а не тогда, когда вы уже подписали бы бумаги.
- Но нам нужно жильё!
- Я понимаю. - Она посмотрела на него прямо. - Серёжа, вам тридцать восемь лет. Ты зарабатываешь хорошо, я знаю. Лена работает. Вы молодые, здоровые, умные. Вы справитесь. Возьмёте ипотеку, как все, накопите, купите. Это займёт время, но так бывает.
- Ипотеку! - Елена коротко засмеялась, резко. - Ты понимаешь, что это значит?
- Я понимаю, что это значит. Мы с папой тоже брали. Выплачивали семь лет. И ещё двенадцать строили этот дом. Никто не давал нам просто так.
Сергей замолчал. Это молчание было другого рода: не пауза перед следующим аргументом, а что-то более глубокое, похожее на первый контакт с реальностью.
- Вы можете остаться здесь до конца месяца, - сказала Людмила Васильевна. - Пока я не продам дом. Времени, чтобы подобрать что-нибудь временное, у вас будет достаточно. Я не тороплю.
- Это великодушно, - сказал Сергей, и в словах его была горечь.
- Это справедливо, - ответила она.
Она встала. Взяла кружку с петухом. Вылила остывший чай в раковину. Поставила кружку на сушилку. Все эти движения она делала не торопясь, внимательно, как делала каждое утро много лет.
- Я пойду собирать вещи, - сказала Людмила Васильевна. - Мне нужно составить список. Там, в квартире, пока почти ничего нет.
Она прошла мимо сына и невестки, мимо оценщика, который смотрел в сторону с видом человека, оказавшегося не в том месте не в то время, вышла в коридор.
Остановилась у зеркала. Посмотрела на себя.
За спиной у неё, на кухне, стояла тишина. Потом зазвучали тихие голоса, слов было не разобрать, только интонации: напряжённые, растерянные, ищущие.
Людмила Васильевна прошла в свою комнату.
Она не стала сразу начинать укладывать вещи. Сначала просто села на кровать. Давняя привычка: принять важный момент сидя, молча, не торопясь его прожить.
Комната была такой, какой она её любила. Светлые стены. Шторы в мелкий цветок, куплены ещё в то время, когда магазины тканей были на каждом углу и можно было выбирать долго, щупая материю. Комод с фотографиями на нём: она и Николай Андреевич молодые, где-то у реки, оба смеются. Свадебное фото в рамочке. Сергей маленький, лет четырёх, в шапке с помпоном, серьёзный не по возрасту. Она смотрела на эти фотографии каждое утро, и они не вызывали в ней ни боли, ни сентиментальности, только ровное тёплое чувство, похожее на то, что испытываешь, прикасаясь к чему-то любимому и привычному.
На тумбочке у кровати лежала книга. Проспекты и буклеты из туристического агентства: она ходила туда три недели назад, сказала, что хочет подобрать маршрут. Молодая женщина за стойкой сначала смотрела на неё немного удивлённо, потом с интересом, потом с нескрываемым восхищением. «Вы сами? Одна?» «Сначала одна», ответила тогда Людмила Васильевна. «Потом посмотрим».
Она взяла буклет. Итальянские озёра. Греция. Япония осенью, когда цветут хризантемы. Она всегда хотела в Японию. Николай Андреевич смеялся: «Ну что там делать, Люда, иероглифы не поймём». «Не за иероглифами же еду», отвечала она. «За садами, за тишиной. Говорят, там очень умеют молчать».
Из кухни донёсся звук отодвигаемого стула. Потом голос Елены, теперь ближе, раздражённый, что-то про «не понимаю» и «как так можно». Потом шаги Сергея по коридору, он прошёл в их комнату и закрыл дверь. Через несколько минут вышел, снова прошёл на кухню.
Людмила Васильевна не прислушивалась. Она смотрела на фотографию у реки. Николай Андреевич там смеялся так, как смеялся только на природе: широко, легко, откидывая голову назад.
- Ну вот, Коля, - сказала она тихо. - Еду в Японию.
Потом встала. Открыла верхний ящик шкафа. Там, в дальнем углу, стояла небольшая деревянная шкатулка. Внутри: документы на квартиру, ключи с тяжёлым брелоком в виде буквы «Л», которую она купила сама, потому что понравилась, и записная книжка, куда она вписывала телефоны: управляющей компании, соседки с третьего этажа, которая представилась Ириной Сергеевной и сразу показалась приятной, слесаря, который делал замки. Квартира ждала её уже два года, стояла пустая, только мебель, которую Людмила Васильевна покупала постепенно, наездами, когда говорила всем, что идёт в магазин или к врачу.
Она взяла ключи в руку. Повертела. Брелок «Л» был прохладным и гладким.
Завтра она позвонит Ирине Сергеевне, предупредит, что переезжает. Та звала её на чай уже несколько раз, когда Людмила Васильевна появлялась в квартире. Хорошая, кажется, женщина, разговорчивая, с маленькой собакой, которая тявкала на всех в лифте без разбора.
Потом она позвонит в туристическое агентство.
Потом займётся документами на дом.
Список дел был ясным и спокойным, и от этой ясности ей стало неожиданно легко. Не радостно, не торжествующе, просто легко, как бывает, когда долго несёшь что-то тяжёлое и наконец ставишь на землю, не потому что устала, а просто потому что пришло время.
Она начала собирать вещи. Не всё, только самое важное на первое время. Одежда, документы, фотографии, книги, которые давно хотела перечитать. Кружку с петухом она тоже возьмёт.
За окном октябрь темнел, небо наливалось сиреневым, зажигались фонари вдоль улицы. Где-то далеко, за кольцевой дорогой, наверное, тоже зажигались фонари. Там, в новостройках с нормальным ремонтом и хорошей инфраструктурой. Это было не её дело.
В коридоре снова зазвучали голоса. Потом стихли. Потом хлопнула дверь, не входная, а в ванную. Жизнь продолжалась за пределами её комнаты, совершенно обычная и немного растерянная жизнь двух молодых людей, которым завтра предстояло начать думать самостоятельно.
Людмила Васильевна сложила в сумку книги. Сверху положила буклет с японскими садами.
Подошла к окну. Яблоня в темноте была едва видна, только угадывалась по силуэту.
Следующей осенью она уже не увидит этих яблок. Антоновка созреет без неё. Кто-то другой будет варить из неё варенье или не будет, это их выбор.
Она постояла у окна ещё немного. Потом отошла, взяла сумку, поставила у двери.
На кухне было тихо. Свет там не горел: значит, Сергей и Елена ушли к себе. Людмила Васильевна прошла на кухню в темноте, не включая света, просто потому что знала каждый сантиметр этого пространства. Вот плита. Вот тумба. Вот окно с подоконником, где всегда стояло несколько горшков с геранью.
Она потрогала листья герани. Герань поедет с ней. Это не обсуждается.
Потом вернулась в комнату, легла поверх покрывала, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок.
Утром она встала рано, раньше всех. Сварила кашу, поставила чайник. Накрыла на стол: три чашки, сахарница, молочник.
Сергей появился первым. Остановился в дверях. Посмотрел на накрытый стол.
- Садись, - сказала Людмила Васильевна. - Каша готова.
Он сел, не сказав ничего. Лицо у него было таким, каким бывает после бессонной ночи: немного серым, с потухшим взглядом.
Людмила Васильевна поставила перед ним тарелку. Налила чай. Он взял чашку, подержал обеими руками, как держат что-то греющее.
- Ты правда уже давно это купила? - спросил он наконец.
- Два года назад. В том же месяце, когда вы приехали.
Он помолчал.
- Ты знала, что мы...
- Я не знала ничего конкретного, - сказала она. - Просто думала о будущем. Это не одно и то же.
- А папины деньги... Ты имела на них право.
- Да. Он оставил их мне.
Сергей поставил чашку. Посмотрел на неё. Во взгляде его было что-то такое, что она видела в последний раз, когда ему было лет пятнадцать и он разбил мамин любимый горшок с фикусом, нечаянно, задел локтем. Тогда он пришёл к ней с таким вот лицом и сказал: «Мам, я нечаянно». Она тогда сказала: «Я знаю. Убери черепки и вытри пол».
- Мне жаль, - сказал он.
Она не торопилась отвечать.
- Чего именно? - спросила она, когда молчание стало достаточно долгим.
Он открыл рот, потом закрыл. Потом сказал:
- Не знаю. Всего.
Это было честно. Пожалуй, честнее всего, что он говорил за последние два года.
Вошла Елена. Увидела накрытый стол, немного удивилась, но ничего не сказала. Тихо села. Взяла чашку.
Они завтракали втроём молча. За окном светало, серое октябрьское утро разворачивалось медленно, неспешно, как разворачивается что-то большое и привычное, что никуда не торопится.
Людмила Васильевна ела кашу. Думала о том, что в новой квартире кухня меньше, но окно там выходит на улицу с каштанами, и по утрам, наверное, в него входит другой свет. Думала о том, что надо купить туда герань, другую, с красными цветами, потому что белая у неё уже есть. Думала о том, что в Японию лучше ехать в конце ноября, когда листья окончательно пожелтеют.
Сергей встал. Отнёс тарелку в раковину. Постоял секунду спиной к ней.
- Мы начнём искать что-нибудь, - сказал он. - Временное.
- Хорошо, - ответила Людмила Васильевна.
- До конца месяца успеем.
- Успеете.
Он кивнул и вышел. Елена посидела ещё немного, потом тоже встала, помыла за собой чашку. Это было в первый раз за два года. Людмила Васильевна ничего не сказала, просто смотрела.
Потом Елена ушла.
Людмила Васильевна осталась за столом одна. Взяла свою кружку с петухом. Последний раз в этой кухне, хотя почему последний: ещё несколько недель. Она не торопилась прощаться. Прощания были не в её духе, она предпочитала просто переходить из одного в другое, не делая из этого события.
Хотя, конечно, это было событие.
Она выпила чай до дна. Поставила кружку. Посмотрела в окно на яблоню, которая стояла в утреннем свете спокойно и неподвижно, как что-то, что умеет ждать и не торопиться.
Потом встала, взяла телефон и набрала номер туристического агентства. Они открывались в девять. Сейчас было без семи девять. Она подождёт.