Три года я верила в рыбалку. Потому что блёстка на рубашке каждый раз была настоящей. Мелкая, чешуйчатая, переливалась под светом кухонной лампы, когда я снимала с Виктора куртку и вешала в прихожей. Я даже привыкла к ней – к этой искре на кармане, которая означала: муж вернулся, всё нормально, суббота прошла как суббота.
Кто-то научил его быть убедительным. Или он сам додумался. Это я поняла потом.
Мне пятьдесят четыре года. Виктору – пятьдесят семь. Мы прожили вместе двадцать шесть лет, и за это время я научилась различать оттенки его настроения по звуку шагов в прихожей. Тяжёлые, шаркающие – устал. Быстрые, с притопом – весёлый. А последние три года появился ещё один вариант: лёгкие, почти бесшумные, как будто он не хотел, чтобы я услышала, в каком он настроении.
Лена, старшая, живёт в Петербурге. Ей двадцать пять, она дизайнер в рекламном агентстве. Костя младше на два – отслужил в армии, теперь в Калуге на заводе, мастером участка. Дети выросли, устроились, звонят по воскресеньям. А мы с мужем остались вдвоём в трёхкомнатной квартире на третьем этаже кирпичной пятиэтажки у реки. Три комнаты для двоих – это много. И в то же время, как оказалось, мало.
Квартира досталась мне от бабушки. Ещё до свадьбы я оформила её на себя, получила документы в девяносто восьмом, а расписались мы в двухтысячном. Он тогда сказал: правильно, Галь, пусть будет твоя, мне и так хорошо. Я запомнила эту фразу. Он тоже, наверное, запомнил – но по-другому.
Я работаю технологом на швейной фабрике «Силуэт». Тридцать лет стаж. Привыкла к точности: каждый шов, каждый припуск, каждый миллиметр ткани на раскроечном столе. Если строчка уходит на два миллиметра – это брак. Я такое вижу без линейки, по наклону головы. Привычка: чуть склоняю её набок, как будто проверяю шов на расстоянии, и сразу понимаю – ровно или нет. Пальцы чувствуют, куда ушла нитка. На указательном и среднем – затвердевшие подушечки от ножниц, профессиональная примета. Тридцать лет каждый день по восемь часов.
А муж – начальник склада на строительной базе. Объездная дорога, бетонный забор, три ангара, запах цемента и досок. Туда он ездит каждое утро к восьми, возвращается к шести. Раньше – ровно к шести. Последние – я потом посчитала – именно три: когда к семи, когда к восьми. На озеро заехал, говорил. Клёв был хороший. Или в субботу – целый день, с рассвета. Возвращался без улова, но в хорошем расположении духа. Я думала – отдыхает. Мужчине нужно отдыхать. Двадцать шесть лет я так думала.
Муж действительно ездил на реку. Это важно. Лет десять назад он увлёкся: купил удочки, снасти, набор приманок. Ездил с мужиками на Оку. Привозил улов – щук, окуней, иногда леща. Я жарила, он рассказывал, какая блесна сработала, какая нет. Я не понимала в этом, но слушала. Потому что когда человек говорит с горящими глазами про своё увлечение – это не притворство.
А потом рыба пропала. Но блёстка на рубашке осталась.
Я должна была заметить раньше. Три года – это долго. Это сто пятьдесят шесть суббот, плюс вечера по средам, плюс редкие пятницы «корпоратив на работе». Три года я гладила его рубашки, находила на кармане мелкую чешуйку от блесны и думала: ну вот, рыбачил. Не приставала с вопросами. Не проверяла. Верила.
Или не хотела не верить. Это же разные вещи. Верить и не хотеть сомневаться.
Были знаки. Я вижу их теперь. Виктор стал собираться на свои субботние поездки тщательнее, чем на юбилей к начальству. Сорочка чистая. Брюки отглаженные. Ботинки, а не резиновые сапоги. Одеколон – «Лесной», хвоя и мыло, привычный запах. Но вещь из шкафа, не из стопки повседневных. Я замечала. И каждый раз находила объяснение. Он просто стал аккуратнее. Мужчина в пятьдесят пять имеет право следить за собой.
А возвращался он не с запахом речной воды и сырой земли, а свежий, как после душа. И ещё что-то – сладковатое, цветочное, чужое. Я списывала на мыло в раздевалке у озера. Какая раздевалка у озера? Ну, может, есть. Я же не знаю, как там устроено.
Знаки были. Я их игнорировала.
***
Тот вечер начался одинаково со всеми предыдущими вечерами. Март, среда, будний день. Виктор пришёл к половине восьмого. Сказал: задержался на базе, потом заехал проверить снасти в гараже у Серёги. Серёга – это его приятель, с которым они раньше ездили вместе на Оку. Они и правда дружили. Правда, Серёга потом рассказал мне, что Виктор не заезжал к нему уже два года. Но это было после.
Пахло от него свежим. И тем самым – сладковатым, цветочным. Я молча повесила его куртку. На кармане рубашки – блёстка. Привычная. Я потёрла её пальцем и подумала: вот, был на реке. Всё нормально.
Муж ушёл в ванную. А его телефон остался на тумбочке в прихожей, на зарядке. Экран загорелся – пришло уведомление. Я проходила мимо, в руках тарелка с ужином для него. Увидела.
Тамара. И рядом – розовое сердечко.
Текст: «Скучаю. Когда приедешь?»
Тарелка чуть не выскользнула из рук. Я поставила её на тумбочку и посмотрела на экран. Уведомление растаяло через пять секунд. Но я уже прочитала.
Мне стало холодно. Не от ревности – от ясности. Как будто я три года смотрела на ткань с изнанки и вдруг перевернула. И увидела все строчки, все узлы, все обрывы нитки, которые прятались за ровной лицевой стороной.
Стояла в прихожей, слушала шум воды из ванной. Он напевал. Он всегда напевал в душе, когда был в хорошем настроении. Раньше мне это нравилось. Теперь я поняла, откуда это настроение.
Я подошла к телефону. Он ставил один и тот же пароль уже много лет – дату нашей свадьбы. Четыре цифры. Набрала. Открылось.
Мессенджер. Контакт: «Тамара». Без фамилии. Я нажала.
Диалог был длинным. Я листала быстро, запоминая главное. Технолог во мне считывал структуру, как считывает раскладку лекал: вот приветствия по утрам, вот обсуждение планов на встречу, вот фотографии ресторана в чужом городе, вот голосовое «доброе утро, солнышко». Виктор отвечал короткими сообщениями: «Буду в субботу к двенадцати», «Заеду после работы», «Купить что-нибудь?»
Первая запись от Тамары была датирована октябрём две тысячи двадцать третьего. Три года.
Я листала дальше. Виктор писал ей каждый день. Иногда по две строчки, иногда по десять. Она отвечала развёрнуто. Фотографии еды, которую приготовила. Фотографии кошки. Обычная переписка двух людей, которые живут параллельной жизнью. Ни слова обо мне. Ни разу. Как будто меня не существовало.
Я положила телефон на место. Экраном вниз, как он лежал. Убедилась, что мессенджер закрыт. Пошла на кухню.
Включила чайник. Достала кружку. Насыпала заварки. Каждое движение – по привычке, на автомате. Мне было нужно что-то делать руками. Потому что если я остановлюсь, то начну думать, а думать я пока не готова.
Чайник закипел. Я заварила чай и села за стол.
Руки не дрожали. Это удивило больше всего. Я думала, что в такой момент люди плачут, кричат, бьют посуду. Ничего из этого. Сидела за кухонным столом, пила горячий чай и считала. Октябрь двадцать третьего. Март двадцать шестого. Два с половиной года их общения. Это если с первого сообщения. А если они познакомились раньше и сначала общались по телефону – то ещё дольше.
Три года. Все субботы. Все среды.
Что я буду делать? Закричу? Устрою скандал, когда он выйдет из ванной? Покидаю его вещи в сумку? Позвоню Лене и буду плакать в трубку?
Нет. Я же технолог. Я не рву ткань, когда нахожу брак. Я сначала фиксирую дефект, определяю масштаб, устанавливаю причину. А потом составляю акт.
Виктор вышел из ванной в халате. Зашёл на кухню, взял тарелку из прихожей, сел напротив меня.
- Устал как собака, - сказал он и принялся за ужин.
Я смотрела, как он ест. Котлеты, которые я жарила час назад. Картошка, которую я чистила. Салат, который я резала. Он ел и рассказывал, как на базе сегодня привезли партию кирпича, и один поддон был бракованный, и пришлось разбираться с поставщиком.
Обычный вечер. Обычный ужин. Обычный муж.
Только я уже знала.
***
На следующее утро я пришла на работу раньше обычного. Фабрика ещё пустая, цеха закрыты, свет горит только в моём кабинете. Я достала из стопки жёлтую папку-скоросшиватель. Такие у нас на «Силуэте» сотнями – для технологических карт, для протоколов испытаний ткани, для актов на брак. Плотная обложка, пластиковый зажим. Я взяла фломастер и написала: «Документы по дому». Если Виктор увидит – ничего подозрительного. У нас на фабрике всё в жёлтых папках. Полка в моём шкафу заставлена ими.
Первым делом я зашла в личный кабинет нашего сотового оператора. Тариф семейный. Я – владелец номера. Его номер и мой привязаны к одному аккаунту. Я запросила детализацию звонков за последние три месяца. На почту она пришла через десять минут – файл в формате PDF, шесть страниц.
Я распечатала на рабочем принтере и начала считать. Один номер повторялся каждый день. Иногда по два раза – утром и вечером. За три месяца – двести восемнадцать входящих и исходящих на один и тот же номер.
Я вбила его в поисковик. Тамара Сергеевна, город Серпухов. Восемьдесят километров от нас.
Шесть страниц детализации легли в жёлтый скоросшиватель.
На обеденном перерыве я подключилась к домашнему компьютеру через удалённый доступ. Виктор пользовался Яндекс.Картами и синхронизировал маршруты с аккаунтом – он это настроил когда-то, чтобы не терять адреса поставщиков. История поездок загрузилась за минуту.
Серпухов. Серпухов. Серпухов. Каждую субботу, начиная с ноября две тысячи двадцать третьего. Время прибытия – около двенадцати. Время выезда – около шести вечера. Иногда по средам – приезд в семь, выезд в десять. Один и тот же адрес: улица Чехова, дом четырнадцать.
Распечатала. Туда же.
Дальше – банковские уведомления. Виктор никогда не просматривал СМС, они копились сотнями. Вечером, когда он уснул перед телевизором, я взяла его телефон и переслала себе скриншоты. Ресторан «Каштан» – тысяча триста рублей. Цветочный «Букет» – восемьсот. Продуктовый на улице Ворошилова – две тысячи четыреста. Всё в том же городе. Суммы не огромные, но регулярные. Каждую неделю. За три года это набирается в круглую цифру.
Подшила.
Действовала методично. Как на производстве: получила партию ткани – проверяю каждый рулон, записываю дефекты, составляю документ. Только здесь рулоном была моя жизнь, а дефектами – чужие рестораны и букеты.
В выходные, пока Виктор уехал «на рыбалку», я спустилась в гараж. Ключ от замка висел на общей связке. Муж хранил здесь снаряжение, инструменты, зимние шины. Удочки стояли в углу – две штуки в брезентовых чехлах. Я расстегнула чехол – удилище было чистым, как в магазине. Леска намотана ровно, ни одного узла. Катушка в заводской смазке. Второе удилище – то же самое.
На полке – пластиковый органайзер с ячейками. Прозрачная крышка. Я подняла её. Блёсны лежали ровными рядами. Ни одна не поцарапана. Ни одна не тронута. Кроме одной.
Третья слева, второй ряд. Потёртая, с облупившейся краской на боку. Та самая. Я узнала её. Единственная, которую я находила на его рубашках все эти месяцы и годы. Он вынимал её перед каждой поездкой и совал в нагрудный карман. Для достоверности. Единственный реквизит его так называемой рыбалки. Целая экосистема обмана, выстроенная на одном кусочке потёртого металла.
Я замерла посреди холодного бетонного пространства и смотрела на этот органайзер. Больше двадцати нетронутых снастей. Удилища, которые не разворачивались ни разу. Брезент, покрытый тонким слоем пыли. Он не ловил рыбу. Ни одного раза.
Я вынула потёртую блесну, завернула в бумажную салфетку и убрала в карман. Защёлкнула крышку, задвинула всё на место. Заперла замок.
Вечером я загрузила в стиральную машину его одежду. Опять этот запах – сладковатый, стойкий. Я поднесла воротник к лицу. Чужой парфюм. Столько времени я перестирывала эти вещи и не задавала вопросов.
Завёрнутую в салфетку находку я спрятала в папку. Между распечатками маршрутов и чеками из цветочного магазина.
На следующий вечер муж описывал, как они с мужиками чуть не упустили щуку. Она якобы сорвалась с крючка у самого берега. Повествовал с подробностями: как тянул, как леска натянулась, как добыча плеснула хвостом. Я наклонила голову набок – привычка – и кивала. Он говорил убедительно. Живо, с деталями. Может быть, он репетировал в машине, пока ехал из Серпухова. Или ему не нужна была репетиция. Он же три года практиковался.
- Жалко, конечно, - закончил он. – Килограмма на два была.
Я кивнула и сказала:
- В следующий раз поймаешь.
Он улыбнулся. Густой голос с хрипотцой на низких нотах – когда-то я от него замирала. Не от слов, от самого звука. Надёжный голос. Так мне казалось двадцать шесть лет.
Папка лежала в нижнем ящике моего рабочего стола на фабрике. Каждую неделю она становилась толще.
Я ещё раз открыла его переписку. Не из любопытства – из необходимости. Мне нужно было понять, кто такая Тамара. В профиле – фотография: женщина лет сорока восьми, короткая стрижка, улыбается на фоне цветущей яблони. Серпухов. Больше ничего. Виктор писал ей: «Доброе утро». Она отвечала длинными сообщениями – про погоду, про кошку, про то, что посадила помидоры на балконе. Обычная женщина с обычной жизнью. Ни разу не спросила: а жена знает? Ни разу не написала: когда ты уйдёшь от неё?
Может быть, ей было достаточно суббот.
А может быть, Виктор сказал ей, что разведён.
Я не стала выяснять. Мне было не важно, что думает Тамара. Мне было важно, что делает мой муж.
Две недели я вела наблюдение. Записывала время ухода и возвращения. Считала километраж по одометру – он никогда не обнулял. Суббота: плюс сто шестьдесят километров. Туда и обратно до Серпухова. Среда: плюс сто шестьдесят. Всё сходилось.
Папка толстела. Я аккуратно подшивала каждый документ – хронологически, как положено. Дата, источник, содержание. Технологическая карта брака.
***
Через месяц я позвонила Лене. Вечер, вторник. Виктор смотрел футбол в комнате. Я вышла на балкон и набрала дочь.
- Мам, что случилось? – спросила она сразу. Лена всегда чувствовала, когда я звоню не просто так. По голосу, наверное. Или по времени – я обычно звоню по воскресеньям, а тут вторник.
- Я хочу развестись с отцом.
Тишина. Долгая. Я слышала, как где-то на её стороне гудел городской трамвай.
- Он тебе изменяет? – спросила дочь. Тихо, без удивления. Как будто она тоже что-то знала.
- Три года. Женщина в Серпухове. Он ездит к ней по субботам. Рыбалка – это ложь.
- Мам.
- У меня папка с доказательствами. Распечатки звонков, маршруты из навигатора, банковские чеки, скриншоты переписки.
Дочь помолчала. Потом спросила:
- Ты уверена? Может, это коллега или родственница?
- Двести восемнадцать вызовов за три месяца. «Скучаю. Когда приедешь?» Сердечки. Фотографии ужинов вдвоём. У него удочки в заводской смазке. Он не рыбачил ни разу.
- Что ты будешь делать?
- Нотариус. Соглашение о разделе. Если не подпишет – суд.
- Мне приехать?
- Не надо. У тебя работа. Я справлюсь. Просто хотела, чтобы ты знала первой.
- А Костя?
- Скажу ему, когда всё будет решено. Костя вспыльчивый, он поедет разбираться. Мне это не нужно.
Лена молчала секунд пять. Потом сказала:
- Ты сильная, мам. Я бы не смогла месяц молчать.
- Это не сила. Это привычка. Тридцать лет на фабрике – научишься не реагировать на первый дефект, а сначала считать процент брака.
Я положила трубку и вернулась в квартиру. Виктор смотрел футбол. На экране кто-то забил гол, зал ревел. Обычный вечер.
Сказала вслух – и ничего не рухнуло. Стены стоят, потолок на месте. Часы тикают. Кухня та же.
Только муж – не тот.
На следующий день я записалась к нотариусу. Зинаида Аркадьевна Полянская, нотариальная контора на Советской, второй этаж. Мне её порекомендовала коллега с фабрики – Нина Петровна, которая два года назад разводилась и делила дачу.
Пришла после работы. Нотариус оказалась высокой женщиной за шестьдесят, в очках с тонкой оправой, с ровным пробором в тёмных волосах. Кабинет маленький, аккуратный, пахнет бумагой и типографской краской. На столе – стопка папок. Жёлтых, как у меня.
- Садитесь, - сказала она. – Расторжение брака?
- Да. И раздел имущества. Двадцать шесть лет вместе. Двое взрослых детей.
- Совместно нажитое?
- Машина – его. Дача – покупали вместе, десять лет назад, оформлена на обоих. Квартира – моя, получила от бабушки до брака, в девяносто восьмом. Расписались в двухтысячном.
Она кивнула и записала.
- Квартира – ваша личная собственность по статье тридцать шестой Семейного кодекса. То, что принадлежало каждому из супругов до вступления в семейный союз, разделу не подлежит. Дача – пополам, если нет брачного договора.
- Нет. Никогда не заключали.
- Автомобиль – на кого записан?
- На него.
- Тогда зависит от обстоятельств. Куплена на его средства до регистрации – его. После – совместное.
- После. Три года назад. Но пусть забирает. Мне она не нужна.
Зинаида Аркадьевна подняла глаза от записей.
- Вы хотите нотариальное соглашение или через суд?
- Сначала предложу договориться мирно. Откажется – подам в суд.
- По статье двадцать первой Семейного кодекса, если один из супругов не согласен на развод, расторжение брака производится в судебном порядке. Суд может назначить срок для примирения – до трёх месяцев. Плюс минимум месяц на рассмотрение. Готовы ждать?
- Я три года ждала. Просто не знала, что жду.
Она посмотрела на меня поверх очков. Не с жалостью. С пониманием – так смотрят женщины, которые сами это прошли. Или видели сотни таких, как я.
- Приносите документы на квартиру, дачу. Я подготовлю проект соглашения о разделе. По статье тридцать восьмой, пункт второй – нотариальное удостоверение обязательно. Когда будете готовы – удостоверю.
- Хорошо.
Я вышла из конторы и остановилась на крыльце. Апрель. Воздух тёплый, пахнет мокрой землёй и первой травой. На тротуаре лужа, в ней отражается фонарь.
Я стояла и думала: целую совместную жизнь можно уместить в одну папку-скоросшиватель. Жёлтую, фабричную, с надписью «Документы по дому».
Но это же неправда. Все эти годы – это Ленка, которая первый раз сказала «мама» в одиннадцать месяцев, стоя у дивана в ползунках. Это Костя, который разбил коленку на велосипеде в семь лет и три дня отказывался идти к врачу, потому что боялся зелёнки. Это новогодние ёлки, которые мы наряжали вчетвером. Это ремонт в ванной – он два месяца клеил плитку по выходным, а я носила ему чай. Это как мы выбирали дачу – долго, три месяца, спорили из-за участка. Муж хотел ближе к реке, я – ближе к дороге. Победила река. Он тогда ещё рыбачил по-настоящему.
Всё это было. И это никуда не денется. Четверть века не стирается из-за трёх лет обмана. Дети настоящие. Ёлки настоящие. Плитка в ванной – тоже. Это он оказался ненастоящим. Не целиком, нет. Но та его часть, которая каждую субботу клала блесну в карман, – она была для меня.
Я пошла домой. По дороге купила хлеб и молоко. Привычка. Жизнь продолжается, даже когда рушится.
***
Я выбрала субботу. Раннее утро, семь часов. Виктор собирался «на рыбалку». Я лежала в кровати и слушала: шаги по коридору, шум воды, щёлканье электробритвы. Потом – шкаф открылся, вешалка звякнула. Рубашка. Та самая, из «хороших».
Я встала, надела халат и вышла на кухню. Поставила чайник. Достала из сумки жёлтую папку, которую забрала с фабрики накануне. Положила на стол.
Виктор зашёл в кухню минут через двадцать. Выбрит, в чистой рубашке, брюки с аккуратной стрелкой. Ботинки, не сапоги. Одеколон «Лесной» – хвоя и мыло. Но я знала, что в машине лежит пакет с другой одеждой. Потому что к Тамаре Сергеевне нельзя ехать в рабочем.
Он собрался было выйти – ключи от машины уже в руке, куртка на плечах. Потом увидел жёлтую обложку на кухонном столе. Остановился.
- Это что? – спросил он.
- Сядь.
- Галь, я опаздываю. Мужики ждут на озере.
- Нет никаких мужиков, Виктор. И озера нет. Сядь.
Он сел. Не сразу. Сначала посмотрел на меня – как будто проверял, насколько я серьёзна. Потом опустился на стул, положил ключи рядом с жёлтой обложкой.
Я открыла зажим. Вынула первую распечатку – детализацию звонков.
- Двести восемнадцать звонков за три месяца. Один и тот же номер. Тамара Сергеевна. Серпухов.
Виктор не шевельнулся. Только скулы напряглись.
Я вынула следующий лист – маршруты.
- Каждая суббота. Серпухов, улица Чехова, дом четырнадцать. Время прибытия – около двенадцати. Время выезда – около шести вечера. По средам тоже. С ноября две тысячи двадцать третьего.
Я положила лист поверх детализации. Аккуратно, ровно.
Чеки.
- Ресторан «Каштан», Серпухов. Тысяча триста рублей. Цветочный магазин «Букет», восемьсот. Каждую неделю. Три года.
Виктор смотрел на стол. На бумаги, разложенные аккуратно, как технологические карты. Он видел эти карты у меня на работе. Он знал, что я так раскладываю документы – по дате, по источнику, по содержанию.
Я достала скриншоты переписки.
- «Скучаю. Когда приедешь?» Октябрь две тысячи двадцать третьего – первое сообщение. «Доброе утро, солнышко» – это ты писал ей каждый день. Три года, Виктор.
Он поднял глаза. Лицо неподвижное, только желваки ходят.
Потом я вынула из папки салфетку. Развернула. Положила блесну рядом с распечатками. Потёртую, с облупившейся краской на боку.
- Вот твоя рыбалка. Одна блесна на три года. Единственная тронутая в целой коробке. Удочки в заводской смазке. Катушки в пыли. Ты доставал эту блесну перед каждой поездкой и клал в карман. Для меня. Чтобы я нашла на рубашке блёстку и не задавала вопросов.
Тишина. Чайник давно вскипел и щёлкнул, но ни он, ни я не пошевелились к нему.
- Галь, - начал Виктор.
- Не надо. Мне не нужны объяснения. Я подаю на развод. Квартира моя, оформлена до брака. Дачу разделим пополам по закону. Машину забирай.
- Галина. Подожди. Давай поговорим.
- Мы разговариваем. Я говорю – ты слушаешь. Так было и должно быть. Потому что три года говорил ты – а я слушала. И верила.
Он потёр лицо ладонями. Провёл пальцами по лбу, как будто стирал что-то невидимое. Потом сказал тихо, без хрипотцы:
- Она ничего не требует. Понимаешь? Просто принимает меня. Таким, какой есть.
Я смотрела на него. Пятьдесят семь лет. Когда-то от этого голоса я замирала – не от слов, от самого тембра, от низких нот, от ощущения, что рядом человек, на которого можно положиться. Двадцать шесть лет я так думала.
- А я требовала? – спросила я. – Когда? Назови хоть один раз.
Он молчал.
- Я стирала твои рубашки три года. С запахом чужих духов. Я гладила брюки, в которых ты ехал к ней. Я ужинала одна каждую субботу и каждую среду. Я находила блёстку на кармане и думала: на рыбалке был, хорошо. Я верила, потому что ты положил блесну в карман. Потому что за двадцать шесть лет ты ни разу не соврал так, чтобы я заметила.
- Я не хотел тебя обидеть, - сказал он.
- Ты не обидел. Ты обманул. Это хуже. Обида – это на день. Обман – это когда каждая прожитая суббота оказывается ненастоящей. Сто пятьдесят шесть суббот, Виктор.
Он отвернулся к окну.
Я собрала бумаги обратно в папку. Закрыла зажим. Положила сверху блесну в салфетке.
- Я была у нотариуса. Проект соглашения о разделе имущества готов. Подпишешь – обойдёмся без суда, всё по закону, по-человечески. Не подпишешь – подам иск. Детям я уже сказала.
- Ленке?
- Да. Косте скажу, когда ты подпишешь. Чтобы он не приехал с тобой разбираться.
Виктор встал. Куртка на плечах, ключи в кулаке. Лицо серое.
- Ты серьёзно?
- Я никогда не была серьёзнее.
Он постоял у двери. Открыл рот, будто хотел сказать что-то ещё. Не сказал. Вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Как будто он уже репетировал этот уход.
Я сидела за кухонным столом. Чай в кружке остыл. За окном – апрель, тополя выпускают первые листья, воздух тёплый и влажный. Внизу завелась машина. Уехал. В Серпухов, наверное. Или куда-то ещё. Мне было уже всё равно.
Блесна в салфетке лежала на столе. Потёртая, с облупившейся краской. Три года она была его защитой. Его алиби. Его реквизитом. А стала моим доказательством.
Я взяла её и бросила в мусорное ведро. Лёгкий стук о пластик.
Потом наклонила голову набок. Привычка – так я слушаю. Но слушать было некого. Квартира молчала. Не пустотой – покоем. Как будто стены выдохнули.
Зазвонил телефон. Лена.
- Мам, ну что?
- Всё. Поговорили.
- Он что-нибудь сказал?
- Сказал, что она ничего не требует. Просто принимает его таким, какой он есть.
Лена помолчала.
- А ты?
- А я двадцать шесть лет принимала его таким, каким он притворялся. Разница есть.
- Мам, ты как?
Я посмотрела в окно. Тополя, река, крыши домов. Мой город. Моя квартира. Мои тридцать лет на фабрике, мои мозольные пальцы, моя привычка наклонять голову. Моя жизнь. Она никуда не делась. Она просто стала только моей.
- Нормально, - сказала я. И поняла, что не вру.