Вечером 2 декабря 1942 года пятнадцать человек лежали в мёрзлой лесополосе у железнодорожного поворота и вслушивались в степную тишину. Старшему из них, старшине Черняховскому, было двадцать восемь, а пятерым не исполнилось и восемнадцати.
На всех имелось шесть автоматов, горстка патронов и сорок килограммов тротила, который предстояло поджечь обыкновенными спичками.
Из темноты донёсся далёкий гул паровоза. Никто из них ещё не знал, что в подходящем эшелоне едет мотострелковая рота полка «Нордланд» дивизии СС «Викинг», и что через тридцать минут всё будет кончено.
Но прежде чем рассказать, как всё закончилось, надо бы выяснить, каким образом пятнадцать молодых людей с двухнедельной подготовкой и продуктами на десять суток оказались в голой степи за триста километров от своих. Для этого вернёмся на несколько недель назад, в Астрахань.
Осенью 1942-го в Астрахани работала спецшкола Центрального штаба партизанского движения № 005. Называлась она громко, а на деле готовила мелкие диверсионные группы для заброски в калмыцкие и сальские степи, и курс обучения порой укладывался в месяц (а то и в две недели, когда поджимала обстановка на фронте).
Бойцов учили обращаться с взрывчаткой и стрелять из ППШ, а ещё кое-как ориентироваться по компасу в степной ночи. На этом, в сущности, всё.
«На подготовку к выполнению задачи дали меньше двух недель», - писали позже об этой группе.
Командиром группы № 66 с кодовым названием «Максим» назначили старшину Леонида Черняховского. До войны он служил товароведом в сухумском санатории «Агудзера», проверял накладные, числился кандидатом в члены партии и вряд ли подозревал, что однажды поведёт людей через зимнюю степь с тротилом за плечами.
Ему дали двенадцать парней (четверо младше восемнадцати) и трёх девушек: девятнадцатилетнюю медсестру Валентину Заикину из Ахтубинска, двадцатилетнюю радистку Зою Печёнкину из Ростовской области и самую маленькую ростом Нонну Шарыгину.
Вооружение подбиралось по принципу «что было на складе», а именно шесть автоматов ППШ, четыре винтовки и четыре карабина, пистолет ТТ, 4500 патронов (если посчитать, по триста на ствол), 65 мин и сорок килограммов тротила с тремя коробками спичек для бикфордова шнура.
Продовольствия выдали на десять дней, а идти предстояло минимум две недели.
Курсант Владимир Пятницкий (которому тоже было семнадцать, и который сам потом уйдёт в подобный рейд) в своих мемуарах «Разведшкола № 005» вспоминал, как провожал группу «Максим» до военной гавани на окраине Астрахани.
«Бойцы группы погрузились в крытый брезентом грузовик, - писал он, - и до места назначения никто не проронил ни слова».
Было раннее утро 17 ноября 1942 года.
А вот и судите, что у них за маршрут вышел. Бронекатер вверх по Волге до села Енотаевка, оттуда ночью грузовик до расположения разведотряда 51-й армии, а дальше пешком, через линию фронта, в степь. Голую и продуваемую шурганом (так местные называют степную метель) степь, где укрыться можно только в лесополосах да в балках, и так около трёхсот километров с грузом в несколько десятков килограммов на каждого.
Шли десять суток и только у хуторов Верхнее и Нижнее Зундово, на берегу реки Маныч, нашли заброшенные окопы и блиндажи, в которых смогли отлежаться.
К тому моменту продукты кончились, многие обморозились. 29 ноября по рации пришла сводка об окружении армии Паулюса под Сталинградом, а следом и новый приказ, перерезать железную дорогу Сальск - Котельниково, по которой к Сталинграду перебрасывались немецкие подкрепления. Формулировка была знакомая: «любой ценой».
Черняховский, если верить Горчакову, собрал группу в круг, развязал уши обледеневшей шапки и хриплым от простуды голосом сказал:
— Сводку вы все знаете. Приказ -перерезать дорогу. Вопросы есть?
Вопросов, понятное дело, не было. Горчаков при этом разговоре не присутствовал (и вообще никто из выживших не присутствовал), но сцену выписал красиво.
Вот и подумайте, читатель, что значила эта формулировка для пятнадцати человек без карт местности и без еды, с тремя сотнями патронов на ствол, посреди ровной как стол степи, против элитной дивизии, укомплектованной добровольцами из Скандинавии, Нидерландов и Бельгии?
Я полагаю, Черняховский всё прекрасно понимал, но приказ выполнил.
Вечером 2 декабря группа вышла к железнодорожному повороту у разъезда Куренного (не Куберле, как потом десятки раз напишут в интернете, путая на пятьдесят с лишним километров). Охраны на путях не оказалось. Мёрзлую насыпь долбили по очереди, вырыли яму под рельсами, уложили тротил и подвели бикфордов шнур.
После чего отползли в лесополосу ждать. Радистка Печёнкина к этому моменту уже не выходила на связь, последний раз она передавала в Центр ещё из Зундово, задолго до подхода к железнодорожному полотну. Передать радиограмму о подрыве эшелона она не могла технически и не пыталась (но об этом позже).
Эшелон показался ночью. Шесть вагонов и платформы с техникой, мотострелковая рота полка «Нордланд».
Поезд шёл на повороте, замедлился. Взрыв разворотил рельсы, но состав лишь остановился, устояв на путях. Диверсанты открыли огонь из лесополосы, и дальше всё пошло так, как и должно было пойти.
«Партизаны устроили засаду в месте, где путь проходит через лес, - якобы записал в дневнике Нойман и, помедлив, добавил с досадой: - Всё продумали!»
Эсэсовцы оправились за считаные минуты. Ударили пулемёты и миномёты, лесополосу начали поливать огнемётами, и она загорелась; весь бой длился около получаса.
Несколько человек остались живы и были захвачены. Их допрашивали; никто не назвал ни имени командира, ни номера группы. В живых не оставили никого. Движение по дороге возобновилось через четыре часа.
— Вы представляете, четыре часа! - повторял мне однажды знакомый историк, когда речь зашла об этой истории. - Четыре часа задержки ценой пятнадцати жизней.
Он был прав, и историю группы «Максим» не знал бы никто, если бы не Овидий Горчаков, бывший военный разведчик (и сам бывший партизан-диверсант), ставший после войны писателем.
В 1962-м Горчаков отправил письмо в Орловский дом пионеров (это в Ростовской области, недалеко от тех самых лесополос). В письме он ссылался на воспоминания некого эсэсовского офицера, который якобы был поражён стойкостью советских бойцов.
Письмо попало к нужным людям: учительница истории Галина Сердюкова вместе с краеведом Григорием Татаренко взялись искать место боя. Несколько лет они обследовали полосу отчуждения от Пролетарской до Зимовников, пока не обнаружили братское захоронение с останками двенадцати человек (ещё троих, предположительно двух бойцов и Нонну Шарыгину, весной 1943-го обнаружил в поле крестьянин Пащенко и предал земле отдельно).
В 1967-м на средства комсомольцев поставили памятник, на открытие пришли пять тысяч человек. Имена героев были восстановлены по архивному делу: ЦШПД, фонд 69, опись 1, дело 408, всего двенадцать листов, с лаконичной последней записью: «Сведений о боевых действиях не поступало».
Казалось бы, достаточно, трагическая история сама по себе. Но Горчакову этого показалось мало. В 1965 году он опубликовал повесть «"Максим" не выходит на связь», где заявил, что группа сыграла решающую роль в срыве деблокирования армии Паулюса.
Якобы радистка Печёнкина передала радиограмму с места боя, штурмовики разбомбили эшелон, дивизию задержали на четверо суток, и это дало время подтянуть 2-ю гвардейскую армию генерала Малиновского на реку Мышкова.
Четыре часа задержки превратились в четверо суток, а рядовой (и трагический) эпизод фронтовой диверсии вырос до масштабов операции, повлиявшей на судьбу Сталинградской битвы.
А теперь, читатель, присмотримся к источнику, на который Горчаков опирался. Так называемый «дневник» эсэсовца Петера Ноймана увидел свет во Франции в 1956-м под заголовком «Чёрный марш», был переведён на английский и наделал шума, но на немецком почему-то так и не появился, что само по себе наводит на размышления.
В кадровых списках дивизии «Викинг» офицер с таким именем никогда не значился. Борис Соколов, разбирая эту историю в «Красной Армии против войск СС», квалифицировал «Чёрный марш» как чистую беллетристику, не имеющую ничего общего с реальными воспоминаниями.
А Вольфганг Акунов и вовсе утверждал, что автор «Чёрного марша» «французский беллетрист Жорж Бернаж», скрывшийся за псевдонимом. Горчаков же, по его словам, «переписывал роман Бернажа целыми кусками, вставляя их не только в "Максим не выходит на связь", но и в другие свои сочинения».
И вот ещё деталь (уж вы мне поверьте, я проверял): Горчаков и в другом своём произведении, «Накануне, или Трагедия Кассандры», опубликовал так называемую «докладную записку Берии Сталину от 21 июня 1941 года», которую историки (в том числе Марк Солонин) признали очевидной фальшивкой.
Ни фонда, ни описи Горчаков не указал, сплошной «выцветший фиолетовый чернильный почерк» и ссылки на «старую папку».
Точку в вопросе о радиограмме поставил С. В. Александровский, краевед из Орловского района, в 2016 году напечатавший в «Донском временнике» скрупулёзный разбор всего, что наросло вокруг группы «Максим-66».
Его вывод однозначен, что никакого радиосеанса с места подрыва не было и быть не могло. Связь оборвалась ещё на Зундово, до выхода к полотну, и, что важно, сам Горчаков в своей повести ни о какой радиограмме не писал.
Легенда выросла позже, из неаккуратного пересказа фразы Пятницкого: «Командир "Максима" успел передать по радио в штаб сообщение об этом».
При этом Пятницкий перепутал географию, поместив бой на «полустанок Куберле», а это полноценная станция, и от реального места гибели группы её отделяет больше двадцати пяти километров степи.
Александровский сформулировал главное без лишних слов: подвиг был подлинным, и погибшие не нуждаются в литературных надстройках.
То, что они сделали, и без приукрашиваний не оставляет сомнений в их мужестве. Только вот мифологическая машина, которую запустил Горчаков, благополучно пережила и самого автора, и страну, в которой он жил, и продолжает исправно работать в интернете, где из года в год копируют одни и те же ошибки: неправильное место и несуществовавшую радиограмму, четверо суток задержки вместо четырёх часов.
А в архиве по-прежнему лежит тоненькая папка, фонд 69, опись 1, дело 408. Двенадцать листов на пятнадцать человеческих жизней.