— Ань, я посчитала: на краску, доски и насос выйдет около двадцати тысяч. Я могу часть взять на себя, но…
— Обратись к Ольге. Дача же общая.
Голос в трубке звучал так спокойно, будто речь шла о пустяке — кто купит хлеб к ужину. Надежда Викторовна отняла телефон от уха и посмотрела на экран. Короткие гудки. Анна повесила трубку, даже не дослушав.
Ветер шевелил список расходов, написанный на тетрадном листке в клеточку. Краска — три банки. Доски — шестиметровые, на крыльцо. Насос для колодца. Надежда Викторовна аккуратно сложила листок пополам, потом ещё раз и убрала в карман куртки.
За калиткой тянулся участок, ухоженный, обжитой — с ровными грядками, свежевыкрашенным забором, молодой яблоней у крыльца. Всё это появилось не само собой. За каждой доской стоял кто-то конкретный. И этот кто-то — не Ольга.
Надежда Викторовна медленно развернулась к дому и почувствовала, как что-то внутри, долго державшееся на честном слове, тихо хрустнуло и сломалось.
***
Три года назад всё начиналось совсем иначе.
Надежда Викторовна тогда позвонила Анне вечером, в среду, голосом, каким обычно сообщают радостные новости:
— Анечка, я участок нашла! Шесть соток, домик, правда, разваленный, но место — чудо. Тишина, речка рядом, соседи приличные. Представляешь — своя земля!
Анна представляла. Она сидела за кухонным столом, перед ней лежали квитанции за коммуналку. Дмитрий ужинал напротив, ещё в рабочей рубашке, и по его лицу было видно, что день выдался длинным.
— Мам, а сколько просят?
— Недорого, Анечка. Я со своей пенсии накопила. Но домик, конечно, надо подлатать. Крыша течёт, окна — одно название. Может, Дима глянет в выходные?
Дмитрий поднял голову от тарелки. Анна прикрыла трубку ладонью и одними губами произнесла: «Мама дачу купила». Он кивнул — не то соглашаясь, не то просто принимая к сведению. Кивок этот потом обойдётся ему в два отпуска.
Надежда Викторовна мечтала о грядках с помидорами, о тазах с малиновым вареньем, о тихой старости на природе, где утром — роса, а вечером — чай на крыльце. Ольга, младшая дочь, жила тогда далеко, в Краснодаре, со своим мужем и дочкой Лизой. Звонила редко, открытки присылала к праздникам — красивые, с цветами.
А Анна жила в двадцати минутах езды. Работала бухгалтером в строительной фирме. Зарплата стабильная, но — как она сама говорила — «на мечты не хватает, на жизнь достаточно».
Сначала мать просила немного:
— Анечка, там доски нужны. Крыльцо совсем сгнило. Я бы сама, но пенсия только через неделю.
Анна переводила деньги. Потом ещё. Потом ещё.
— Дима, мама просит окна посмотреть. Говорит, дует страшно.
— В эту субботу? — спрашивал Дмитрий, и Анна виновато кивала, хотя они планировали наконец сводить Кирилла в аквапарк.
Дмитрий ездил на дачу. Сначала — по субботам. Потом — и в воскресенье тоже. Возвращался пропахший краской и сосновой стружкой, с ободранными руками, молча ужинал и засыпал на диване, не дойдя до кровати.
А дача преображалась. Крышу перекрыли металлочерепицей — красивой, вишнёвого цвета. Вставили пластиковые окна. Провели электричество — Дмитрий три дня возился с проводкой, потому что нанимать электрика было дорого. Потом появилась пристройка с душем — маленькая, аккуратная, обшитая вагонкой.
— Бабушка, я ягоды собрал! — Кирилл, которому тогда было восемь, нёсся по тропинке с миской клубники.
Надежда Викторовна принимала миску, целовала внука в макушку и улыбалась так, что Анна думала: ради этого — стоит.
Анна взяла кредит. Небольшой, на сто тысяч — на септик и материалы для забора. Дмитрий пожертвовал отпуском второй год подряд. Никто не считал, не вёл записей. Это было общее дело — для мамы, для семьи, для всех.
По крайней мере, так думала Анна.
***
Ольга вернулась в октябре, неожиданно, как первый заморозок.
Позвонила матери, а не Анне. Надежда Викторовна сообщила за ужином, когда Анна привезла ей банки для заготовок:
— Олечка возвращается. С Лизонькой. У них там не сложилось.
— Что именно не сложилось? — спросила Анна.
— Ну, не сложилось. Что я, допрашивать буду? Она дочь моя. Я ей предложила на даче пока пожить, пока не устроятся.
Анна промолчала. Пока — это ведь ненадолго. Она и сама бы так поступила.
Первый раз что-то царапнуло через две недели. Анна приехала в субботу с пирогом и обнаружила, что её кастрюли — тяжёлые, чугунные, которые она привозила специально для дачных обедов — исчезли из кухни. На их месте стояли незнакомые, тонкие, с обгоревшими ручками. Любимая кружка с васильками, из которой она пила чай на крыльце все три лета, тоже пропала.
— Ольга убрала, — объяснила мать. — Сказала, места мало. Не переживай, они где-то в сарае.
Кирилл искал свой клетчатый плед, который всегда лежал на диване в маленькой комнате. Нашёл его в сарае, на нижней полке, влажный и пахнущий плесенью. Молча показал Анне. Та молча забрала.
Дмитрий в тот же день обнаружил, что его инструменты — шуруповёрт, уровень, набор свёрл — кто-то вытащил из ящика и оставил у стены, под открытым небом.
— Это, наверное, Оля, — сказала мать. — Не сердись, Дима.
Дмитрий не сердился. Он просто молча сложил инструменты в машину и увёз домой.
А потом Ольга начала обживаться по-настоящему. Мебель в маленькой комнате, которую Анна всегда считала своей, переставили. На двери большой комнаты появился шпингалет — изнутри. Лиза заняла веранду, развесила гирлянды и сказала Кириллу:
— Это теперь моё место, ладно? Мне для уроков нужно.
Однажды Анна приехала без предупреждения, в будний день, и Ольга встретила её на крыльце с выражением вежливого удивления:
— А, Ань. А мы не ждали сегодня. Позвонила бы заранее.
Анна стояла у крыльца, которое три года назад собирал её муж из досок, купленных на её деньги, и чувствовала себя гостьей.
Но она промолчала. Ради матери. Как всегда — ради матери.
***
Они собирались на дачу в пятницу вечером. Кирилл уложил в рюкзак удочку и банку с червями, Дмитрий загрузил в багажник мангал. Анна напекла пирожков с капустой — маминых любимых.
Телефон зазвонил, когда она закрывала дверь квартиры.
— Анечка, — голос матери звучал странно, словно она подбирала каждое слово. — Вы сегодня хотели приехать, да?
— Мам, мы уже выходим. А что?
— Ну… У Оли, понимаешь… У неё гости. Подруга с мужем приехали, они давно договаривались. Может, вы завтра?
Анна посмотрела на Кирилла, который уже стоял у машины с удочкой наперевес. На Дмитрия, захлопывающего багажник. На пирожки в фольге, ещё тёплые.
— Мы приедем сегодня, мам. Как и планировали.
Мать вздохнула и не стала спорить.
Они свернули на просёлочную дорогу, и Анна услышала музыку ещё до того, как увидела дом. Во дворе — том самом, где Дмитрий выкладывал дорожку из плитки, — стоял накрытый стол. Незнакомые люди сидели на скамейке, которую муж сколотил два лета назад. Мужчина в шортах жарил шашлык на их мангальной зоне. Женщина с бокалом вина смеялась, откинувшись на спинку кресла — складного кресла Анны.
Ольга вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем. Увидела сестру и не улыбнулась.
— Аня. Я же маме говорила. Надо было заранее согласовывать.
Согласовывать.
Анна держала в руках пакет с пирожками и смотрела на сестру. Слово повисло в воздухе, нелепое и острое одновременно. Согласовывать — приезд на дачу, которую она три года строила. Согласовывать — как визит в чужой дом.
Кирилл молча положил удочку обратно в машину.
***
Анна не помнила, как начала говорить. Просто в какой-то момент слова, копившиеся месяцами, хлынули сами — негромко, без крика, что было страшнее любого крика.
— Согласовывать? — она поставила пакет на ступеньку. — Хорошо. Давай согласуем. Крыша — сто двадцать тысяч. Окна — восемьдесят. Септик, проводка, забор — ещё сто. Кредит, который я до сих пор плачу. Два отпуска Димы. Каждые выходные — три года подряд. Это мне с кем нужно было согласовывать, Оля?
Ольга скрестила руки на груди.
— Ты это по своей воле делала. Никто не заставлял.
— По своей воле, — повторила Анна. — Конечно. А ты по своей воле сюда въехала, переставила мебель, выкинула наши вещи в сарай. И теперь я должна звонить заранее, чтобы приехать туда, где мой муж каждую доску своими руками прибивал?
— Я здесь живу, — отрезала Ольга. — Значит, имею право.
— А я вкладывала. Это не даёт мне права?
Надежда Викторовна стояла в дверях. Анна видела, как мать переводит взгляд с одной дочери на другую, как дрожат её губы, как она ищет слова, которые всё починят. Как в детстве — когда сёстры ссорились из-за куклы, и мать говорила: «Поделитесь, она общая».
— Хватит, — сказала Надежда Викторовна тихо. — Дача общая. Вы обе мои дочери.
Общая.
Анна посмотрела на мать. Потом на Ольгу. Потом на Дмитрия, который стоял у машины и молчал — не потому что нечего было сказать, а потому что всё уже было сказано.
Вот, значит, как. Общая. Три года работы, бессонные вечера над расчётами, кредит, мозоли Дмитрия, потерянное лето — всё это не имело веса. Не давало ни прав, ни голоса, ни даже места за столом. Потому что обе дочери. Потому что поровну. Потому что мать так решила.
Гости Ольги притихли. Музыку кто-то выключил.
Тишина стояла такая, что было слышно, как на яблоне — той самой, которую Кирилл сажал трёхлетним саженцем — стучит дятел.
***
Дмитрий вырулил на трассу и молча прибавил скорость. Анна сидела на переднем сиденье, прижавшись виском к стеклу. Мелькали берёзы, заправки, указатели — привычный маршрут, который она могла проехать с закрытыми глазами. Кирилл на заднем сиденье ткнул в планшет и надел наушники. Пирожки с капустой так и остались на ступеньке крыльца.
Никто не произнёс ни слова до самого дома.
Анна ждала, что внутри будет пусто и больно, как после потери. Но вместо боли пришло странное, незнакомое облегчение — будто сняли тяжёлый рюкзак, который она так привыкла носить, что забыла, каково без него.
Она больше не думала о даче как о своём месте. Впервые за три года.
Прошёл месяц. Потом другой.
Надежда Викторовна позвонила в ноябре, когда ударили первые морозы.
— Анечка, тут забор совсем покосился. Надо бы поправить, доски купить. Может, вы с Димой подъедете? И немного денег нужно, тысяч пятнадцать…
Анна стояла у кухонного окна. За стеклом падал мокрый снег.
— Мам, пусть Ольга поучаствует. Дача же общая.
Тишина в трубке длилась так долго, что Анна подумала — связь оборвалась.
— Вот, значит, как, — голос матери стал сухим и чужим. — Родная мать просит, а тебе жалко. Ольге и так тяжело, она одна с ребёнком. А ты… Бессердечная ты, Анна.
Раньше эти слова прожгли бы насквозь. Анна сжала бы зубы, перевела бы деньги и поехала бы чинить забор.
— Мам, я тебя люблю. Но больше так не будет.
Она положила трубку и не заплакала.
***
В декабре Анна впервые открыла сайт с объявлениями о продаже земельных участков. Сидели за тем же кухонным столом — только вместо чеков за стройматериалы перед ними лежал ноутбук.
— Смотри, — Дмитрий развернул экран. — Восемь соток, двенадцать километров от города. Есть фундамент. Просят немного.
— Далековато, — сказала Анна, но уже улыбалась.
— Зато наше. Полностью наше. Никаких «общих».
Кирилл подсел к ним с альбомом и цветными карандашами. Он рисовал сад — яблони, кусты смородины, маленький пруд с лягушками и огромного рыжего кота на крыльце.
— Мам, а у нас будет место для удочки?
— У нас будет место для всего, — ответила Анна.
Дмитрий положил руку ей на плечо. Анна накрыла его ладонь своей. Они откладывали понемногу — каждый месяц, упрямо, как раньше откладывали для чужой дачи. Только теперь деньги шли в отдельный конверт с надписью «Дом», написанной почерком Кирилла.
А на старой даче забор так и стоял покосившийся. Ольга говорила, что займётся весной. Потом — летом. Потом перестала говорить. Работу она так и не нашла, Лиза ходила в новую школу и всё чаще жаловалась, что на даче скучно и холодно.
Надежда Викторовна иногда выходила к калитке. Петли проржавели, одна доска отвалилась, и ветер раскачивал её, как маятник. Она смотрела на забор, который никто не чинил, на грядки, заросшие сорняком, на пристройку, где уже подтекала труба.
Она стояла и думала. Не о заборе. О том моменте, когда она произнесла «дача общая», и что-то в глазах старшей дочери погасло навсегда.
Она думала — и впервые не знала, кому позвонить.
Рекомендуем к прочтению: