Марья Степановна поставила на стол граненый стакан с чаем. Нина стояла у порога в пальто, с сумкой на локте, и смотрела не на свекровь, а куда-то мимо неё — в угол, где висела фотография в картонной рамке. Что она там ищет, шесть лет уже?
Сережа на той фотографии был маленький, лет шести, со смешными оттопыренными ушами. Теперь ему тридцать один, и уши те же.
– Ты бы поела сначала. Хлеб вон.
Нина не ответила.
– Мне некогда, Марья Степановна.
– Некогда. – Свекровь не обернулась. – Всегда некогда. Всегда пальто не снимает.
Нина поставила сумку на пол. Медленно, аккуратно, как ставят что-то тяжёлое. Расстегнула верхнюю пуговицу пальто, потом не стала расстёгивать дальше.
– Я пришла за Витькой. Серёжа просил его забрать к нам на выходные.
– Знаю. Сам позвонил.
– Так я заберу.
– Витька у Зинаиды. Помогает носить картошку из погреба. Вернётся к обеду.
Нина посмотрела на часы. Половина двенадцатого.
– Я подожду. Если можно.
Марья Степановна наконец повернулась. Посмотрела на невестку долго, без выражения — как смотрят на что-то привычное, что всё равно не нравится. Нина была женой её сына уже шесть лет, а своей так и не стала.
– Садись, раз пришла.
Нина сняла пальто. Повесила рядом с Витькиной курткой — синей, с белыми полосами на рукавах. Марья Степановна уже наливала второй стакан.
– Хлеб бери. Я сегодня пекла.
Хлеб лежал на деревянной доске, накрытый полотенцем. Нина отогнула край. Тёплый ещё, с подрумяненной коркой, и пах так, что у неё сразу защипало в носу. Она взяла нож, отрезала кусок — и положила обратно.
– Спасибо. Не хочу есть.
– Не хочешь, значит. — Свекровь села напротив, обхватила стакан обеими руками. Руки крупные, с набухшими суставами, в пятнах от огорода. — Худая стала.
– Всё нормально.
– Нормально. — Помолчала. — Серёжа говорит, ты опять ночью плачешь.
Нина подняла взгляд.
– Что?
– Плачешь, говорит. Думает, ты не слышишь. А он слышит.
Секунда тишины.
– Это не его дело.
– Он муж. Его дело.
– Марья Степановна.
– Что «Марья Степановна»? Я говорю как есть.
Нина взяла стакан. Чай был крепкий, почти коричневый, очень горячий. Она держала его в ладонях и не пила.
– Я не плачу.
– Ну и ладно. Значит, не плачешь.
За окном было серое октябрьское небо. Берёза во дворе стояла почти голая, кое-где держались последние жёлтые листья. По стеклу шёл мелкий занудный дождь.
– Витька кашляет? — спросила Нина.
– Немного. Вчера грудь натёрла. Сегодня лучше.
– Я привезу сироп. Хороший, в аптеке давали по рецепту.
– Не надо.
– Марья Степановна, это же для ребёнка.
– Знаю, для кого. — Голос спокойный, даже усталый. — Я и своих так вырастила, и Витьку поднимаю. Не впервой.
Нина поставила стакан. Помедлила.
– Я хочу, чтобы он жил с нами. Мы со Серёжей говорили. Он согласен.
Марья Степановна не шелохнулась. Только пальцы на стакане сжались чуть сильнее.
– Говорили, значит.
– Да. Витьке уже семь. Ему нужна семья — с мамой и папой, а не...
– А не что?
Нина остановилась. Договаривать не стала.
– Я хочу его забрать. Совсем. Не на выходные.
– Понятно. — И больше ничего.
Они сидели молча. Дождь шёл по стеклу, где-то в доме тикали часы. Нина смотрела на хлеб под полотенцем и думала, что зря не взяла. Что теперь говорить не получится, потому что уже сказала. И ждать страшнее, чем говорить.
– Ты его не знаешь, — сказала наконец свекровь.
– Кого?
– Витьку. Ты его не знаешь.
Нина открыла было рот.
– Он с трёх лет у меня. — Марья Степановна поставила стакан. — Когда Галка уехала, ему три было. Не знал ещё, как завязывать шнурки. — Пауза. — Я с ним в поликлинику ходила, и в больницу, когда воспаление лёгких было в пять лет. В школу записывала. Тетради покупала. Он меня бабой Машей зовёт. Но это не значит, что я ему чужая.
– Я и не говорю, что чужая.
– А что говоришь?
– Что ему нужна семья.
– Семья. — Тихо, будто пробовала слово на вкус. — А я что, по-твоему?
Нина не ответила.
– Я его мать, что ли? — Голос стал жёстче. — Нет. Я бабушка. Старая женщина. Ему нужна молодая мать — это я понимаю. Но ты скажи мне: ты его любишь? Ты его знаешь?
– Знаю.
– Как он спит? Что ему снится?
Молчание.
– Он ночью встаёт. Идёт на кухню, сидит. Молчит. Я спрашиваю: что, Витя? Он говорит: ничего, ба, спи. И сидит один, в темноте. Уже с полгода так. Ты знала?
Нина молчала.
– Не знала. — Без торжества. Просто как факт. — Он не скажет тебе. Он тебя стесняется. Он тебя не знает ещё.
– Потому что мы редко видимся.
– Да. Потому что редко. И чья это вина?
– Не моя. — Тихо, но твёрдо. — Не моя одна.
Марья Степановна посмотрела на неё. Что-то изменилось у неё в лице — какая-то жёсткость сдвинулась в сторону.
– Не твоя, — согласилась она. — Не говорю, что твоя.
Нина взяла кусок хлеба. Всё-таки взяла. Откусила и не почувствовала вкуса — только то, что тёплый ещё, мягкий внутри.
– Я его люблю. Я знаю, что вы не верите. Но я его люблю. Я хочу, чтобы он был с нами.
– Верю. — Неожиданно.
Нина подняла голову.
– Верю, что любишь. — Марья Степановна отпила чаю. — Только любить и знать — это разное.
– Я научусь знать. Для этого надо жить вместе.
– Надо. Это верно.
Помолчали. Нина жевала хлеб и смотрела в окно. Берёза качалась под дождём.
– Галка написала, — сказала свекровь вдруг.
– Что?
– Дочь моя. Мать его. Письмо прислала, два месяца назад. Пишет, что устроилась. Что хочет приехать. Посмотреть на сына.
– Посмотреть.
– Да. Посмотреть. — В этом слове было столько всего, что Нина не стала уточнять. — Я ей не ответила ещё. Думаю.
– А Витька знает?
– Нет. — Пауза. — Он её не помнит. Совсем. Для него я... ну вот так получилось.
– Понятно, — тихо сказала Нина.
– Тебе понятно?
– Да. Мне понятно.
Марья Степановна посмотрела на неё, и Нина не отвела взгляд. Сидели так несколько секунд. Дождь по стеклу. Часы в комнате.
– Налить ещё?
– Пожалуй.
Свекровь встала, взяла чайник. Налила Нине, потом себе. Поставила чайник на плиту и не села сразу — стояла, смотрела на крышку.
– Я не против.
– Чего?
– Чтобы он жил с вами. Не против.
Нина замерла.
– Но не сразу. Сначала пусть привыкнет. Пусть приезжает, ночует — сначала раз в неделю, потом чаще. Чтобы не сразу от меня. Понимаешь?
– Понимаю. — И голос всё-таки дрогнул.
– Не плачь только.
– Я не плачу.
– Слышу, что не плачешь.
Нина засмеялась. Коротко, почти неслышно.
– Вот. Хоть раз улыбнулась у меня.
– Я улыбаюсь.
– Когда это ты у меня улыбалась? Шесть лет ходишь — всегда как на допросе.
– Ну...
– Ну. — Марья Степановна наконец села. — Я тоже виновата. Скажу тебе прямо. Не больно-то привечала.
– Не больно-то, — согласилась Нина.
– Серёжа у меня поздний. Боялась я за него. Думала, возьмёт кого попало.
– Спасибо большое.
– Не обижайся. Я не про тебя говорю. Я говорю, что так думала, пока не знала. А потом привыкла думать.
– Привычка дурная.
– Дурная. — И впервые за весь этот час что-то в её лице стало мягче — не улыбка, но похожее. — Ты с характером. Я это с первого раза поняла. Думала, не в мою пользу. А теперь думаю — Витьке с таким характером лучше будет.
Нина молчала.
– Он тихий, — сказала свекровь. — Очень тихий мальчик. Всё в себя. Ты такая?
– Нет. Я не такая.
– Вот и хорошо.
За окном стукнула калитка. Шаги по мокрым доскам, голоса — и дверь распахнулась. В дверях Витька: весь в брызгах, красные щёки, мокрые волосы прилипли ко лбу.
– Баба Маша! Зинаида говорит, что у неё ещё мешок есть, и просит...
Увидел Нину. Остановился.
– Привет, — сказала она.
Секунда. Две.
– Привет.
– Вытри ноги, — сказала баба Маша. — И куртку сними, сырая вся.
Он вытер ноги. Снял куртку, повесил рядом с Нининым пальто. Прошёл к столу, покосился на хлеб.
– Можно?
– Бери.
Откусил. Прожевал. Посмотрел на Нину.
– Ты за мной?
– Да. На выходные. Если хочешь.
Витька подумал — по-настоящему, не для вида.
– Хочу. — Посмотрел на бабу Машу. — Ба, я поеду?
– Поедешь. Куда ж ты денешься от них.
Витька засмеялся. Смешная улыбка, немного кривая — и Нина вдруг поняла, что это Серёжина улыбка. Точно такая же.
– Я портфель соберу. — И убежал в комнату.
Марья Степановна и Нина сидели за столом. Слышно было, как Витька там возится, что-то открывает, что-то роняет.
– Носки чистые возьми! — крикнула баба Маша.
– Взял уже!
– И шапку!
– Ба!
– Шапку, я сказала.
Нина смотрела на свекровь. Марья Степановна смотрела в сторону комнаты — и лицо у неё было такое, какого Нина раньше не видела. Не строгое. Не закрытое. Просто очень усталое и очень любящее одновременно. Так выглядит человек, когда любит кого-то больше самого себя.
Нине стало стыдно. Немного и ненадолго, но стало.
– Я буду привозить его к вам. Каждые выходные.
– Это лишнее.
– Нет. Не лишнее.
Свекровь посмотрела на неё.
– Ладно. Раз хочешь.
Витька вышел из комнаты с портфелем, который едва застёгивался.
– Что ты туда напихал?
– Машинки. Три штуки.
– Зачем тебе три?
– Ну как зачем. — Посмотрел на Нину. — У вас есть где играть?
– Есть. Комната целая.
Витька кивнул с видом человека, принявшего важное решение.
– Тогда нормально.
Подошёл к бабе Маше. Потёрся щекой о её руку — быстро, мимоходом, как кот.
– Я приеду в воскресенье вечером.
– Смотри мне. И чтоб поел там нормально.
– Марья Степановна, — сказала Нина. — Я накормлю.
– Верю. — И сказала это так, что Нина поняла: верит.
Одевались у двери вместе. Витька никак не мог справиться с молнией — Нина застегнула за него, он не отстранился, только сказал «спасибо» очень серьёзно, как маленький взрослый.
– Ну, идите. Дождь немного стих.
Нина взяла сумку. Витька — портфель с машинками.
– Нина.
Она остановилась.
– Хлеб возьмите. Я отрежу.
– Не надо.
– Возьмите, говорю. Мне куда столько.
Завернула полхлеба в полотенце, протянула. Нина взяла. Хлеб был ещё тёплый.
– Спасибо.
– Идите.
Они вышли. Дождь почти прекратился — только капал редко с карниза. Витька шёл рядом, с портфелем за плечом, смотрел под ноги, выбирал, куда наступать, чтобы не в лужу.
– Баба Маша сказала, у вас телевизор цветной, — сказал вдруг.
– Цветной.
– Здорово.
– Здорово.
Нина оглянулась у калитки. Марья Степановна стояла на крыльце, держалась за столбик, косынка сбилась набок. Нина помахала ей рукой. Свекровь не помахала в ответ — только кивнула один раз. Но этого было достаточно.
– Пошли, — сказал Витька. — Холодно стоять.
– Пошли.
Они вышли за калитку. Асфальт блестел от дождя, небо над крышами было серое, но на западе уже светлело. Нина думала, что надо купить сироп от кашля, и что надо позвонить Серёже, и что хлеб тёплый у неё под мышкой, и что в воскресенье она привезёт Витьку обратно и, наверное, зайдёт. Не за чем-то. Просто зайдёт.
– Ты умеешь в шашки? — спросил Витька.
– Умею.
– Научишь меня?
– Давно умеешь или нет?
Витька засопел.
– Ну, немного. Баба Маша всегда выигрывает.
– Я тоже буду выигрывать.
Витька подумал.
– Ничего, — сказал он. — Я научусь.
Они шли по мокрому тротуару. Ветер нёс последние листья с берёз. Где-то лаяла собака, пахло дымом из чьей-то трубы, и полотенце с хлебом было тёплым, и Нина держала его двумя руками — как держат что-то, что не хочется уронить.