В туманной дымке предрассветной, когда Алушта еще дышит прохладой моря, а вершины гор утопают в сирени, рождались они – женщины Крыма. Не просто женщины, но само воплощение этой земли, впитанные солнцем, солью и тишиной древних камней. В их облике, столь привычном глазу, таилась какая-то первозданная, земная красота, что порой ошеломляла своей простотой и непреходящей силой.
Не ищите в них той броской, показной яркости, что слепит и гаснет. Их прелесть – тихая, глубокая, как сам черный жемчуг, найденный на дне морском. В изгибе губ, едва тронутых улыбкой, мелькала печаль веков, словно пережитая вместе с весенними грозами и летним зноем. В глазах, то ласковых, как прибрежная волна, то строгих, как грозовое небо, отражался весь этот неистовый, но прекрасный мир.
Их руки, умелые и нежные, знали труд и ласку. Они могли утешить, исцелить, сотворить уют в скромном доме, но в то же время в их движениях чувствовалась та первородная, дикая сила, что свойственна степным травам и горным родникам. Не было в них суеты, спешки, всё подчинялось особому, внутреннему ритму, который, казалось, диктовал сам древний воздух Тавриды.
Их речь, порой звучная, порой едва слышная, несла в себе отзвуки прошлых столетий, мудрость, накопленную поколениями. В каждом слове, каждом вздохе, каждом взгляде – та непостижимая глубина, которая рождается из соприкосновения с вечностью. В них жила сама душа Крыма, с его страстями, его покоем, его невыразимой, щемящей красотой.
Немудрено было мне, человеку, отягощенному столичной суетой и треволнениями, встретить в этих солнечных краях, среди пышного цветения диких роз и терпкого аромата кипарисов, чудное создание. И, быть может, не мудрено, что сердце мое, уставшее от притворства и пустых слов, оказалось готово к такому столкновению – к той внезапной, оглушительной встрече, что меняет все.
Она была здесь, среди нас, на этих самых курсах, где мы, такие разные, искали новых знаний, новых смыслов. И вдруг – вот она. Русая коса, что струилась по спине, словно река в рассветных лучах, – и глаза, цвета крымской глубины, полные невысказанной печали и тихой радости. В ней не было ни капли той показной, жеманной красоты, что так изобилует в салонах. Её прелесть была в простоте, в той естественности, что трогает до глубины души, вызывая смутное, но такое сильное чувство…
И я влюбился. Да, влюбился, как мальчишка, забыв о возрасте, о своем опыте, о рассудке. Влюбился в её тихое дыхание, в легкий наклон головы, в едва заметную дрожь ресниц, когда она о чем-то задумается. Влюбился в ту незримую силу, что исходила от нее, в ту глубину, которая, казалось, таилась в каждом её жесте, в каждом слове, произнесенном с едва заметным крымским акцентом. Она была как дар, посланный мне этой землей, как живое воплощение её вечной, нежной красоты.
Но как же тогда смириться с той правдой, что настигла меня, подобно внезапному шквалу, на исходе нашего знакомства? Сердце, уже успевшее раствориться в её очаровании, замерло, а затем рухнуло на дно безвременья. Замужняя. Мама. Слова эти, словно камни, брошенные в тихую воду, разметали все мои робкие мечты, оставив лишь трещины на нежной глади. Казалось, весь мир, такой яркий и полный надежд ещё минуту назад, померк, окутавшись серой дымкой разочарования.
Тем почти разбила она мое сердце, это хрупкое, на pewno слишком пылкое сердце, которое уже успело отдать ей последние крохи своей нежности. Горечь подступила к горлу, тяжелой, тягучей волной, и лишь тогда, когда я уже был готов утонуть в этом море отчаяния, мелькнул свет. Отдушина. Она любит читать. Это простое признание, сказанное так буднично, но с такой искренностью, вернуло мне дыхание.
И, что еще более удивительно, она обещала "смаковать" слова моего блога. Смаковать! Это слово, такое родное, такое изысканное, в её устах приобрело особую прелесть. А затем, словно в подтверждение, прозвучало: нравятся некоторые мои песни. Музыка, которую я писал в минуты вдохновения, в минуты грусти, вдруг обрела слушателя, ценителя. Это было как бальзам на израненную душу. Возможно, я еще не потерял все. Возможно, есть иная, невидимая нить, что связывает нас, нить, сотканная из слов, мелодий и той неизбывной, тихой печали, что таится в глазах крымских женщин.
Итак, уходить. Уходить в работу, в этот тихий, но такой пристальный мир слов, который мне единственно и остается. Создавать их, достойные её – той, что сумела «смаковать» мои, казалось бы, простые и невзрачные строки. Пусть каждая буква, каждое предложение будут выверены, исполнены той смысловой глубины, которая так ей близка. Пусть они станут тем мостиком, что соединит нас сквозь расстояния, сквозь печаль разлуки.
И мечтать. Мечтать о том, что скоро, очень скоро, наши пути снова пересекутся. Где-то там, в Крыму, под ласковым солнцем, с чашкой терпкого кофе, что пробудит воспоминания о её глазах. Или, быть может, снова на тех же курсах, где случай свел нас впервые, и где каждый взгляд, каждый мимолетный жест будет наполнен тайным смыслом. Мечтать – это единственное, что осталось мне, кроме слов. И в этой мечте – вся моя невыплаканная тоска, моя нежная, но такая явная любовь.
И как же глубоко укоренилось во мне это убеждение: крымские женщины – это вечное диво, пленительное и непредсказуемое. Они прекрасны не в том избитом, будничном смысле, что требует внешнего лоска и яркого наряда. Их красота – это скорее зов земли, дыхание вечности, что пронизывает саму суть их бытия. Она кроется в этой тихой, но сильной грации, в задумчивой глубине глаз, в том, как они держат голову, словно горные вершины, гордые и непокоренные.
Они могут быть неожиданны, как весенняя гроза, что внезапно обрушивается на нагретую солнцем землю, принося с собой свежесть и неистовую силу. Их могутность раскрывается в обыденности, в простом жесте, в слове, сказанном с неожиданной мудростью. И в этой непредсказуемости – их главная сила, их неиссякаемый шарм. Они будут удивлять нас всегда, даже когда нам покажется, что мы постигли их до дна. Потому что в их душе, как и в самой душе Тавриды, таится бездна, которую не исчерпать никогда.
