Запись № 066. Тот же вечер. Кухня.
Дверь квартиры захлопнулась за нашей спиной, отрезая холод подвала и эхо космической пустоты. Мы вошли в тепло. Обычное, пропитанное запахами жареного лука и лаврового листа тепло, которое для меня теперь было важнее терморегуляции звездолета.
Лена стояла у плиты, помешивая борщ. Она обернулась на звук открывшейся двери, и её лицо мгновенно разгладилось.
— Наконец-то! Я уже думала, вы там замерзли насмерть. Миша, руки греть! Быстро за стол.
Она не знала, что несколько минут назад я хоронил свое прошлое. Она видела просто замерзшего парня, которого нужно согреть. И это было идеально.
Мы сели за стол. Петрович, кряхтя, стянул тулуп и придвинул к себе тарелку.
— Ну, с возвращением, Миша, — сказал он, подмигнув. — С возвращением домой.
Я взял ложку. Горячий, густой отвар обжигал рот, но я ел жадно.
В моей голове больше не было фонового шума. Раньше, даже когда я молчал, где-то на периферии сознания пульсировал поток данных: состояние систем корабля, гравитационные карты, архивы Совета. Это было похоже на постоянное радиовещание, которое невозможно выключить.
Теперь там было пусто.
Абсолютная тишина.
И в этой тишине я услышал то, чего не слышал никогда раньше.
Тиканье настенных часов. Скрип половицы под ногой Лены. Собственное дыхание.
— Знаешь, Лена, — сказал я, глядя на неё. — Я сегодня попрощался с одним старым другом.
— С другом? — она налила мне чаю. — Он уехал?
— В некотором роде. Он очень далеко. И мы больше не увидимся. У нас разные дороги.
— Это грустно, — она положила руку мне на плечо. — Но иногда нужно отпускать людей, чтобы освободить место для новых.
Она не понимала всей глубины сказанного. Я отпустил не друга. Я отпустил вечность.
Я освободил место для жизни.
Я посмотрел на свое отражение в темном окне. Оттуда на меня смотрел обычный парень с усталыми глазами и легкой щетиной. Ни серебристого свечения, ни индикаторов на сетчатке. Только я.
Я стал конечным. Я стал уязвимым. Завтра я могу простудиться. Через десять лет у меня может заболеть сердце, как у Петровича. Через пятьдесят я умру.
И впервые в истории своего существования я почувствовал невероятную легкость.
Мне не нужно хранить знания галактик. Мне нужно только помнить, как Лена улыбается уголками губ.
— Петрович, — вдруг спросил я. — А вы не жалеете, что я остался? Что я "сломался"?
Старик откусил кусок черного хлеба с салом, пожевал и ответил с набитым ртом:
— Миша, запомни одну вещь. Вещь, которая сломалась — это мусор. А вещь, которая сломалась и починилась сама — это уникум. Ты не сломался. Ты просто сбросил лишнюю оболочку. Как змея. Или как эти... как их... раки, когда линяют.
— Крабы, — подсказала Лена.
— Неважно. Ты теперь настоящий. А настоящим быть больно, но оно того стоит.
Мы допивали чай молча. За окном падал снег, укрывая город белым одеялом. Где-то там, на орбите, уходил в гиперпрыжок крейсер, унося с собой мои звездные карты. А здесь, на кухне, я строил новые маршруты. Маршрут до магазина завтра утром. Маршрут до парка весной. Маршрут в будущее, которое я не могу просчитать.
— Пойдем спать, — Лена потянула меня за руку.
— Пойдем, — согласился я.
Я встал, погасил свет. В темноте кухни остался только красный огонек телевизора в режиме ожидания. Как маленькая, далекая звезда.
Но мне не хотелось на неё смотреть. Я пошел за Леной.
Статус: Человек.
Обновление: Прошивка "Вечность" удалена. Установлена "Жизнь".
Побочный эффект: Счастье.
Я променял бесконечность на этот вечер. И если бы мне предложили вернуть всё назад — я бы отказался. Потому что в бесконечности нет борща. И нет Лены.