Она плакала ночами, стыдясь того, как она сможет показать мужу свое тело, сознавая, что ее весна осталась далеко позади. Он будет сравнивать ее с другими наложницами, это позор…
Память — как степной ветер: что-то уносит безвозвратно, а что-то доносит сквозь века, пусть и в обрывках. Так и с ней. Её называли Ал-Алтун, Ил-Алтун, Алалтун, Алтан-хатун. В одних летописях она — любимая дочь великого завоевателя, в других — тень, промелькнувшая на страницах и канувшая в забвение. Её судьба — загадка.
В год Обезьяны, когда Чингисхан поднимал своё знамя с девятью белыми хвостами над Великой Степью, в его орде было много голосов: голоса воинов, голоса шаманов, голоса жён — и среди них, быть может, самый звонкий — голос дочери. Говорят, что отец свою Ал-Алтун любил особенно.
Летописцы до сих пор спорят, кем была её мать. Рашид ад-Дин, учёный визирь персидских ханов, через сто лет после смерти девушки писал, что она родилась от наложницы, чье имя не сохранили хроники. Современные исследователи, к примеру Энн Бродбридж, предполагают, что она могла быть дочерью Бортэ, главной жены Чингиса. Кому верить? История — не точная наука, а монгольские свитки, «Алтан Дэбтэр» — «Золотая книга», — были доступны лишь избранным, а потом и вовсе исчезли.
Одно ясно: Ал-Алтун была дочерью своего времени, которое пахло дымом, кумысом и кровью.
Спор о том, как правильно называть дочь Чингисхана, не случаен. Само имя хранило в себе загадку. Монгольское алт(ан) — золото. Ал-Алтун — ласкательное удвоение: «золотая-золотая», самая дорогая из дорогих. Ил-Алтун — слово ил означало «народ», «страна»; получалось «золото народа» или «золотая власть». Алтан-хатун — уже титул: «Золотая госпожа».
Для монголов золото — не просто металл. Это символ нетленности, чистоты, священного дара Неба. Когда позже девушку намеревались отдать за правителя уйгуров, в её имени уже звучало предназначение: она станет «золотым» мостом между империей и покоренными землями.
Весной 1211 года в ставке Чингисхана на берегу Керулена было людно: белые юрты раскинулись до самого горизонта. По степи текли караваны: китайские шелка, персидские ковры, согдийские вина — везли ко двору Повелителя Вселенной.
В этот день к хану пришли уйгуры. Их предводитель, Барчук, носивший гордый титул идикут — «священный владыка» племени, явился с дарами, от которых у монгольских нойонов загорались глаза. Он привёз не просто золото и нефрит. Он привёз покорность.
Согласно «Сокровенному сказанию», Чингисхан уже тогда задумал то, что станет его главной дипломатической уловкой: он будет выдавать своих дочерей за вассальных правителей, они станут его глазами и ушами на окраинах растущей империи. Для Барчука, правителя богатых городов Турфана и Бешбалыка, была предназначена Ал-Алтун.
— Ты станешь ещё одним моим сыном, — сказал хан, глядя на уйгура сверху вниз. — Я отдаю тебе свою дочь.
Барчук склонился до земли, в его голове уже звучали свадебные песни, но всё оказалось не так просто.
В ту ночь Ал-Алтун, которой шёл тогда шестнадцатый год, сидела у входа в свою юрту и смотрела на звёзды. Рядом с ней, перебирая чётки, сидела её старшая сестра Алагай, уже выданная замуж за онгутского князя.
— Ты счастлива? — спросила младшая.
— Счастье — это когда твой муж не глуп, а его воины — сильны. Остальное приходит со временем, — усмехнулась сестра.
— А если у него уже есть главная жена?
Тишина повисла тяжёлой кошмой.
— Откуда ты знаешь? — голос Алагай стал жёстче.
— Слуги болтают. Говорят, что отец отложил свадьбу. У Барчука есть жена, которую он не хочет отпускать, а отец не хочет унижать свою дочь.
— Жди, отец знает, что надо делать, — ответила сестра.
Ветер шевелил полог юрты, и в щель было видно, как вдали, у ханского шатра, толпились уйгуры в своих островерхих шапках. Она искала среди них того, кто должен был стать её мужем, но не находила.
Годы шли. Монгольская империя росла, как снежный ком, скатывающийся с гор. Джучи брал города на западе, Чагатай утверждал законы, Угэдэй пил вино и смеялся, Толуй учился управлять улусом. Ал-Алтун ждала.
Барчук и его уйгуры верно служили Чингису. Восемнадцать тысяч всадников в островерхих шапках участвовали в походах на Хорезм, штурмовали Отрар и Нишапур, лили кровь за хана. Но свадьба всё ещё не состоялась.
Мусульманские летописцы, Джувейни, а вслед за ним Рашид ад-Дин, объясняли это тем, что у идикута была «заветная жена», которую он не мог оставить. Монголы же ждали, когда он будет готов принять дочь самого Чингисхана как главную, чтобы дочь Повелителя ни с кем не делила любовь супруга.
В 1225 году, после возвращения из хорезмийского похода, Чингисхан устроил великую охоту. В тот день Ал-Алтун скакала рядом с отцом, и её стрела поразила сразу двух сайгаков.
— Не хуже братьев, — усмехнулся хан, глядя на дочь.
— Я могла бы быть не хуже и в другом, отец. Если бы ты позволил.
Чингисхан натянул поводья. Он понял, о чём она говорит.
— Барчук? — спросил он коротко.
— Ты обещал. Одиннадцать лет назад. Уйгуры ждут. Я жду. Я скоро состарюсь, так и не став женщиной!
Хан долго молчал, глядя на горизонт, где синева гор сливалась с синевой неба, а потом сказал негромко, но так, что каждое слово врезалось в память:
— Знаешь, почему я отдаю вас, дочерей, за чужеземцев? Не потому, что хочу избавиться. Потому что вы — мои наместницы. Моя дочь Алагай правит онгутами, моя Чечейген — ойратами. Вы — мои крепости. А Барчук… он правит богатым краем. Шёлк, вино, города. Если он примет тебя как главную жену — он примет и мою власть. Если нет… значит, он не до конца мой.
— А если я не хочу быть крепостью? Если я хочу быть просто женщиной, женой, матерью? — голос Ал-Алтун дрожал.
— Моя маленькая Алтун… ты уже стала женщиной, сама того не заметив. А матерью… может быть, когда-нибудь. Но сначала — крепостью, — хан наклонился в седле и коснулся рукой её щеки, а потом пришпорил коня и ускакал вперёд, туда, где в клубах пыли метались испуганные звери.
Ал-Алтун осталась стоять, и ветер сушил её горькие слезы.
В августе 1227 года, когда последние западные войска ещё не вернулись в родные кочевья, Чингисхан умер, он успел сказать Угэдэю, своему наследнику:
— Выдай Ал-Алтун за Барчука. Я обещал.
Два года длилось междуцарствие. Ханский престол пустовал, Ал-Алтун снова ждала. Её судьба зависела теперь не от отца — от брата. Наконец, в 1229 году, Угэдэй был провозглашён великим ханом. И одним из первых его дел стало обещание, данное отцу. Послы поскакали к уйгурам.
— Готовься, сестра, — сказал Угэдэй, заходя в юрту Ал-Алтун. — Этой осенью ты станешь идикут-хатун.
Ал-Алтун, которой было уже за тридцать, только кивнула. Она научилась не показывать чувств, лишь плакала ночами, сознавая, что её весна осталась далеко позади, стыдясь того, как она сможет показать мужу свое тело, как он будет сравнивать гладкость её кожи с телами наложниц и той самой женой, которую он не хотел отсылать.
Согласно Рашид ад-Дину и Джувейни, свадьба так и не состоялась. Прежде чем караван с невестой успел добраться до уйгурских городов, Ал-Алтун умерла. Причина? Летописцы умалчивают. Может быть, болезнь, может быть, несчастный случай. Время её смерти — между 1229 годом (воцарение Угэдэя) и 1241 годом (смерть самого Угэдэя).
Вместо Ал-Алтун за идикута вознамерились выдать Аладжи-беги, которую одни источники называют дочерью Угэдэя, а другие — племянницей. Но новой невесты не дождался уже и Барчук, скончавшийся около 1235 года. Его сын Кишмаин стал идикутом и женился на Аладжи, но вскоре тоже умер. Позднее, в годы регентства Дорегене, Аладжи-беги выдали за младшего сына Барчука — Салынди.
Дочь наложницы, которой великий хан обещал блестящую партию, но так и не успел выдать замуж, Ал-Алтун, чья жизнь пришлась на годы великих завоеваний, так и не стала ни женой, ни матерью.
«Сокровенное сказание монголов» обрывается на словах о великой империи, не договаривая о тех, кто помогал её строить. Но если прислушаться, за свистом ветра в степи можно услышать и их голоса. В том числе — голос Ал-Алтун.
Спасибо за лайки!