Меня зовут Вера. Мне тридцать восемь лет, и я хорошо помню, как Галина Петровна стояла посреди моей кухни — руки в боки, голова чуть запрокинута — и смеялась. По-настоящему смеялась, не пряча ни торжества, ни презрения. Смеялась так, что звенели рюмки в серванте.
— Куда это ты денешься с двумя прицепами? — повторила она, отсмеявшись, и вытерла уголок глаза согнутым пальцем. — Куда? Ты вообще думала, что говоришь?
За окном был март. Серый, с мокрым снегом на карнизе. Дочке Ане было шесть, сыну Мишке — четыре. Они оба спали в соседней комнате, и я старалась говорить тихо, но Галина Петровна себя не сдерживала никогда.
Я стояла у плиты. В руках держала полотенце — не потому что вытирала руки, а просто держала, чтобы было куда деть руки. На плите стоял суп — я его сварила днём, он уже давно остыл, и надо было подогреть, но я про него забыла, когда услышала звонок в дверь.
— Галина Петровна, — сказала я ровно. — Я не прошу вашего совета. Я просто говорю вам, что мы с Колей разводимся.
— Разводитесь! — она снова фыркнула. — Скажи ещё — он тебя бросает. Сам пришёл и попросил. Это ты его выгоняешь. Значит, умная больно. Значит, не устроило что-то. — Она обвела взглядом кухню — холодильник «Атлант», занавески в мелкий цветочек, стол с прожжённым краем. — Устроила из себя принцессу.
Я промолчала.
— Он отец твоих детей, — продолжала она уже тише, но жёстче. — Ты это понимаешь? Что ты одна с ними делать будешь? На какие шиши? Ты же нигде не работаешь нормально — переводы свои, три копейки. Коля квартиру снимает, машину содержит, детей кормит. Ты без него пропадёшь.
— Разберусь.
— Разберётся она! — Галина Петровна всплеснула руками. — Да ты через полгода приползёшь назад. Или хуже — на шею родителям сядешь. Или вообще не знаю. — Она посмотрела на меня сверху вниз, хотя мы были одного роста. — Куда ты денешься с двумя прицепами? Никуда. Будешь сидеть тихо и радоваться, что муж вообще есть.
Она ушла. Громко закрыла дверь. Потом ещё раз приоткрыла — сказать что-то ещё — и всё-таки не сказала. Просто закрыла ещё раз, чуть тише.
Я простояла у плиты, наверное, минут десять. Потом пошла к детям, поправила одеяло у Мишки, поцеловала Аню в висок. Вернулась. Подогрела суп — механически, ни о чём особо не думая. Съела полтарелки. Вылила остальное. Выключила свет на кухне. Легла.
Не спала до четырёх.
* * *
Коля был незлым человеком. Это важно сказать сразу, потому что иначе непонятно, почему так долго. Он не пил, не бил, не изменял — насколько я знала. Он просто... не был рядом. Даже когда сидел напротив за ужином. Смотрел в телефон или в стену, отвечал невпопад, смеялся над своим — непонятно над чем. Я однажды поняла, что мы не разговаривали нормально, наверное, полгода. Не о детях, не о деньгах — это было. А так, по-человечески — нет.
Я не устраивала сцен. Я спросила один раз: что происходит? Он сказал: ничего, устал. Я спросила второй: нам нужно поговорить. Он сказал: потом. Потом не наступало.
Потом я нашла переписку. Не специально — просто взяла его телефон позвонить, когда мой был на зарядке. Там было многое. Долго — несколько месяцев. Со смайлами и голосовыми. С женщиной, которую я не знала. Женщиной с именем Карина и смешным аватаром — котёнок в очках.
Я не кричала. Села на диван и сидела. Мишка в этот момент возился с конструктором на полу, Аня рисовала что-то за своим маленьким столиком. Я смотрела на них и думала ни о чём. Потом встала. Поставила ужин. Накормила детей. Уложила. Всё это время внутри было очень тихо и очень холодно — как в комнате, где давно не топили.
Вечером, когда Коля пришёл, я сказала ему спокойно:
— Я видела переписку. Я хочу развода.
Он не отрицал. Даже, кажется, немного выдохнул — как человек, которого давно давило и вот отпустило.
— Ты уверена?
— Да.
— Хорошо, — сказал он. И больше ничего.
Вот тогда и пришла его мать.
* * *
Галина Петровна всегда считала, что я Коле не пара. Слишком тихая, слишком в себе, слишком — это её слово — «непростая». Она хотела для сына девушку понятную: чтобы борщ, чтобы свёкра уважала, чтобы смеялась над его шутками. Я готовила хорошо, со свёкром ладила, но с шутками не получалось — у нас был разный юмор, и я не умела делать вид.
Она никогда не была со мной груба открыто. Просто всегда чуть мимо. Спрашивала Колю, не меня. Хвалила детей — «коленькины глаза», «коленькин нос» — как будто я была инкубатором. Приносила пироги, которые ставила прямо на стол, не спрашивая, и говорила: «Коля любит с капустой». Не «вы любите». Именно Коля.
Когда мы поженились, свекровь сказала мне однажды — доброжелательно, за чаем, как бы между делом:
— Вера, у тебя очень хорошее образование. Это редкость сейчас. Но мужчина — он всё-таки хочет домой приходить, а не на лекцию.
Я поблагодарила её за совет и налила ещё чаю.
Потом было много таких чаёв. Много советов. Много «Коля говорил» и «Коля хочет». Я научилась слушать её вполуха, отвечать кратко и не спорить по мелочам. Это было проще, чем объяснять.
После того разговора в марте я её не видела восемь месяцев. Мы с Колей развелись к маю — тихо, без судов, по обоюдному заявлению. Он съехал. Забрал свои вещи в два захода — молча, деловито, как переезжают с работы на работу. Детям сказал, что будет жить отдельно, но приходить часто. Первые два месяца приходил действительно. Потом реже. Потом ещё реже.
Мишка не спрашивал, почему папа не живёт дома. Или не понимал ещё, или понимал по-своему. Аня однажды спросила — серьёзно, вечером, когда я укладывала её спать:
— Мама, папа к нам вернётся?
— Нет, — сказала я.
— Навсегда нет?
— Навсегда.
Она помолчала.
— Но он же будет приходить?
— Да.
— Тогда ладно, — сказала она и перевернулась на бок.
Я долго стояла в дверях её комнаты. Не знала, что чувствовать — облегчение или что-то ещё.
Платил алименты — не большие, но платил. Я вышла на работу полный день: нашла место редактора в небольшом издательстве, технические переводы оставила как подработку. Мама помогала с детьми по утрам — сама предложила, без просьбы с моей стороны. Просто приходила в половине восьмого с батоном и кефиром и говорила: «Иди, я тут». Я шла.
Было тяжело. Было по-настоящему тяжело — не так, как бывает, когда просто устала, а так, когда ложишься и думаешь: не знаю, как завтра. Мишка в сентябре заболел, пришлось взять больничный — три недели, почти всё пособие ушло на лекарства. Аня пошла в первый класс и плакала первые две недели каждое утро, в прихожей — молча, просто стояла и плакала, пока я завязывала ей бант. Я завязывала бант, говорила что-то тихое, целовала в лоб. Сама держалась.
Но я вставала завтра. И послезавтра тоже.
К октябрю Мишка выздоровел. Аня перестала плакать по утрам и даже нашла подружку — Катю из второй парты. Я получила первую нормальную зарплату на новом месте — не большую, но честную — и купила детям новые куртки. Аня выбрала синюю, Мишка — оранжевую. Они ходили в этих куртках, как маленькие светофоры, и мне почему-то было от этого хорошо.
* * *
Я перестала смотреть телевизор — просто незачем было. Читала после того, как они засыпали, — не чтобы расслабиться, а потому что мне это было нужно, как воздух. Это была моя часть дня. Только моя.
Я отдала диван в гостиной — он был Колин, мне не нравился. Поставила на его место кресло и торшер. Кресло было с распродажи, немного потёртое на подлокотнике, но мягкое и широкое. По вечерам читала там. Аня иногда приходила и садилась рядом, прислонялась головой к моему плечу, и мы молчали. Мишка обычно уже спал к этому времени — засыпал быстро, по команде почти. Аня — нет. Она лежала, думала о чём-то своём, потом вставала и шла ко мне. Я не прогоняла.
К ноябрю что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Я стала легче. Это странно объяснять, но это правда: стало легче, хотя стало сложнее. Потому что всё, что происходило, происходило по моему решению, и некого было в этом винить, и незачем было ждать, пока кто-то что-то скажет или разрешит. Я привыкла, что раньше всегда был кто-то — Коля, или его мнение, или хотя бы его отсутствие, которое тоже было присутствием. А теперь только я. И это — как ни странно — было лучше.
* * *
Галина Петровна позвонила в пятницу, в начале ноября. Я была на кухне — нарезала хлеб, Мишка крутился рядом и требовал масло. Телефон лежал на столе. Я посмотрела на экран, подождала, пока он позвонит ещё раз, всё-таки ответила.
— Вера, — сказала она. Голос был другой. Не тот, что в марте.
— Да, Галина Петровна.
Пауза. Слышно было, как она дышит — чуть тяжелее, чем обычно.
— Мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Можно я приеду?
Я посмотрела на Мишку, на хлеб, на нож в своей руке.
— Приезжайте.
Она приехала в пятницу вечером. Я как раз кормила детей — гречка с котлетой, Мишкина любимая. Открыла дверь — и не сразу её узнала. Не потому что сильно изменилась внешне. Просто она стояла как-то по-другому. Без рук в боки. Плечи чуть опущены. Пальто не первой свежести — серое, с вытертым воротником. Сумка на сгибе локтя — большая, старая, с металлической застёжкой, я видела её раньше у свекрови только на рынке.
— Зайдите, — сказала я.
Она зашла. Разулась аккуратно, поставила туфли к стене, носками вперёд. Прошла на кухню. Поздоровалась с детьми — Аня кивнула, не отрываясь от тарелки. Мишка уставился на неё с набитым ртом и не сказал ничего, только смотрел большими глазами.
Я налила ей чай. Она не отказалась — взяла чашку обеими руками.
Мы сели. Дети ели. Я ждала.
Она молчала долго — по её меркам. Крутила чашку, смотрела в стол. Потом — в окно. На улице было темно, немного шёл дождь, мелкий, осенний.
— У Коли проблемы, — сказала наконец. — Серьёзные. Он... там история с долгами. Давняя. Я не знала раньше. Ну, знала немного, но думала, обойдётся. — Она чуть помолчала. — Не обошлось.
Я молчала.
— Он не может сейчас платить. Алименты тоже. Временно, говорит. Говорит, что к весне разберётся.
— Я поняла.
Она посмотрела на меня — быстро, чуть исподлобья, как смотрят, когда ждут реакции и боятся её угадать.
— Я хотела... — Она остановилась. Снова взялась за чашку. — Я хотела попросить. Если тебе нужно — я могу помочь с детьми. Сидеть с ними, если нужно. Я на пенсии теперь, время есть. Мне недалеко ехать.
— Хорошо, — сказала я.
Она кивнула. Пила чай. Молчала.
— И ещё, — сказала она наконец, и по тому, как она произнесла это «ещё», я поняла, что вот это — главное. — Мне нужна небольшая сумма. Взаймы. Я отдам, как только... Коля обещал, что к весне. Мне не к кому больше. Сестра далеко, с ней отношения сложные. Подруги — у них самих... — Она не договорила. — Я понимаю, что не имею права просить. После всего. Я понимаю.
Тишина. Мишка брякнул ложкой о тарелку. Аня встала, унесла свою посуду в раковину — сама, я её приучила.
Галина Петровна сидела передо мной — немолодая, усталая женщина с большой сумкой и опущенными плечами — и просила денег. Та самая Галина Петровна, которая смеялась в марте. Которая говорила «с двумя прицепами». Которая смотрела на меня как на временное явление в жизни её сына, как на недоразумение, которое рано или поздно само разрешится.
Я думала несколько секунд. Не о ней. О себе — о том, что я чувствую. Злость? Нет. Удовлетворения тоже не было — никакого «вот видите». Было просто что-то усталое и простое. Женщина пришла и попросила. Вот и всё.
— Сколько вам нужно?
Она назвала сумму. Меньше, чем я ожидала.
— Хорошо, — сказала я. — Я переведу завтра утром. Дайте номер карты.
Она достала из сумки бумажку — заранее написала, цифры крупные, аккуратные. Положила на стол. Я убрала в карман.
— Вера...
— Галина Петровна, — перебила я — не грубо, просто твёрдо. — Не надо ничего говорить. Вы бабушка моих детей. Это просто факт. Я помогу, если могу. Деньги — могу. Про остальное мы не говорим.
Она кивнула. Отвела глаза. Выпила чай.
Мишка слез со стула и подошёл к ней. Встал рядом, заглянул в лицо снизу вверх.
— Бабуль, а ты пирог привезла?
Галина Петровна посмотрела на него, и что-то в её лице чуть дрогнуло — не слёзы, что-то другое, мягче.
— Нет, Мишенька. Не привезла в этот раз.
— А в следующий раз привезёшь?
— Привезу.
— С капустой?
— С капустой, — сказала она тихо. — Обязательно.
* * *
Она ушла около девяти. Я убрала со стола, перемыла посуду, уложила детей. Мишка заснул быстро, как всегда — только голову положил, и уже тихо. Аня ещё долго лежала, смотрела в потолок. Спросила:
— Мам, а бабуля Галя будет теперь приходить?
— Не знаю, — ответила я честно.
— Она грустная была.
— Да.
— Ей плохо?
— Немного. Бывает у людей так.
Аня подумала.
— А ты ей помогла?
— Да.
— Хорошо, — сказала Аня. — Ты всегда помогаешь.
Я поцеловала её в лоб. Вышла. Постояла у окна в тёмной гостиной — не включала свет. На улице шёл снег — настоящий, ноябрьский, крупный. Фонарь во дворе раскачивался на ветру, и тени от него двигались по стене медленно, туда-сюда.
Я думала о том, что Галина Петровна так и не извинилась. Ни слова о том мартовском разговоре — ни прямо, ни обиняком. Может, не умела. Может, считала, что уже неважно, что слова ничего не изменят. А может, само то, что она пришла — пришла именно ко мне, а не к кому-то другому, — для неё и было чем-то вроде признания. Я не знала.
Я не ждала, что она скажет «прости». Это было бы хорошо — но не обязательно. Я помогла не потому, что она попросила прощения. Я помогла потому, что могла. Потому что это было правильно — не по каким-то правилам, а просто по ощущению внутри, тому самому, которому я стала больше доверять за эти восемь месяцев.
И ещё — потому что я не хотела быть человеком, который держит счёт. Это слишком тяжело. Тяжелее, чем кажется.
* * *
Деньги она вернула в феврале. Позвонила заранее, спросила вежливо, можно ли зайти. Я сказала — да. Она приехала в субботу, в середине дня, когда дети были дома.
Принесла конверт и пироги — два. Один с капустой, один с яблоком. Поставила на стол, сказала негромко: «Вот, обещала».
Мишка завизжал от радости так, что Аня выглянула из своей комнаты посмотреть, что случилось. Увидела бабулю и пироги. Тоже обрадовалась — по-своему, тихо: улыбнулась и пошла за тарелками.
Я сделала чай. Мы сели за стол вчетвером — я, Галина Петровна и дети. Мишка ел и рассказывал что-то про садик — про Витю, который сломал самосвал, и про воспитательницу Ирину Сергеевну, которая сказала, что нельзя бросать машинки. Галина Петровна слушала внимательно, кивала, переспрашивала. Аня молча ела яблочный пирог и временами поглядывала на неё — так, изучающе, как смотрят дети, когда решают, что думать о человеке.
Потом дети ушли — Мишка к своим машинкам, Аня с книжкой на диван. Мы с Галиной Петровной остались за столом.
Она достала конверт, положила передо мной.
— Вот. Всё, как было.
Я взяла, не считая.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо, — сказала она. Помолчала. — Коля разобрался. Немного. Не до конца, но работает. Алименты снова пойдут.
— Хорошо.
Пауза. За стеной Мишка что-то бормотал — разговаривал со своими машинками, у них у каждой было имя.
— Хорошо ты их воспитываешь, — сказала вдруг Галина Петровна. Просто, без подтекста. — Аня за тарелками сама пошла. Мишка поблагодарил за пирог — сам, без подсказки.
— Стараюсь, — сказала я.
— Нет, правда. — Она смотрела в чашку. — Я думала... я многое думала. Весной. — Она не продолжила. Наверное, имела в виду март. — Я была неправа.
Три слова. Тихо, без пафоса. Я была неправа.
Я не сказала ничего. Налила ей ещё чаю.
Она взяла чашку обеими руками — у неё мёрзли руки, я заметила это ещё в ноябре. Странная деталь, которую раньше не замечала. За восемь лет совместной жизни с Колей я узнала про эту женщину очень мало — только то, что она всегда хотела быть правой и очень любила сына. Теперь вот узнала ещё одно: у неё мёрзли руки.
За окном была зима, но уже мягкая — февральская, с капелью по утрам. Скоро март.
Я думала о том, что ровно год назад она стояла вот здесь и смеялась. И что сейчас мы сидим за одним столом, пьём чай, едим пирог, который она привезла. И что жизнь — очень странная штука. Не злая и не добрая. Просто длинная. И в этой длине много всего помещается — и тот смех, и этот чай, и три слова, и кресло с торшером, и синяя куртка, и оранжевая куртка, и Аня с книжкой, и Мишка со своими машинками.
— Ещё чаю? — спросила я.
— Да, — сказала она. — Если не сложно.
— Не сложно, — ответила я и встала.
Чайник закипел быстро. Я разлила по чашкам. Аня вошла в кухню — принесла книжку, залезла на стул рядом с бабулей. Спросила: «Бабуль, а ты читала про Нарнию?» Галина Петровна сказала, что нет. Аня положила книжку на стол между ними и начала объяснять, про что там.
Я сидела напротив, держала чашку и слушала.
За окном капало. Февраль заканчивался.
* * *
Март пришёл неожиданно — не по календарю, конечно, а по ощущению. Ещё в пятницу был снег, тяжёлый и серый, а в субботу утром я открыла окно и почувствовала что-то другое в воздухе — влажное, живое, пахнущее землёй откуда-то из-под льда.
Аня с Мишкой спали. Я стояла у открытого окна в халате, держала кружку кофе и думала о том, что год назад в это время не могла представить себя вот так — спокойно, с кружкой, в тишине.
Год назад в это время я думала только об одном: как. Как завтра, как следующий месяц, как объяснить детям, как не показать маме, что страшно. Страшно было — не буду врать. Не сильно, не парализующе, но было. По ночам, когда дети засыпали и не надо было держать лицо.
Теперь не было страшно. Было просто — жизнь. Со своими заботами и своей усталостью, но без того ощущения, что ты идёшь по льду и не знаешь, где он тонкий.
Галина Петровна стала заходить раз в две-три недели. Без предупреждения поначалу — просто звонила снизу, из подъезда: «Я тут, можно зайти?» Я говорила — да. Она поднималась, сидела с детьми, иногда оставалась на ужин. Мишка к ней привязался быстро — он вообще привязывался к людям легко, сердечный был. Аня — дольше, осторожней. Но к апрелю и она стала сама звонить ей иногда — не часто, но звонила. Рассказывала что-то про школу.
Я не мешала. Дети нуждались в бабушке, и бабушка нуждалась в детях. Что было между мной и Галиной Петровной — это было между мной и Галиной Петровной. К детям это не имело отношения.
Однажды она сидела с ними, пока я была на работе. Вернулась — на столе ужин, дети помытые, Мишка с расчёсанной чёлкой (он терпеть не мог, когда чешут чёлку, и я удивилась). Галина Петровна собиралась уходить, надевала пальто в прихожей.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что, — ответила она. Застегнула пуговицу. — Вера, — позвала, не оборачиваясь. — Ты молодец.
Я не ответила. Она ушла.
Я долго стояла в прихожей после того, как закрылась дверь. Думала: надо же. Надо же, как странно устроена жизнь. Человек может смеяться тебе в лицо, а через год говорить «ты молодец» в спину. И то и другое — правда. Просто с разным знаком.
Или с одним знаком, но в разное время.
* * *
Коля появился в апреле. Позвонил в дверь в воскресенье утром — дети завтракали. Аня открыла, сказала: «Папа пришёл», — спокойно, как говорят о чём-то обычном. Мишка побежал в прихожую и повис на нём.
Я осталась на кухне.
Коля зашёл, поздоровался со мной — сдержанно, нормально. Сел за стол. Я налила ему кофе — на автомате, не думая. Он взял, поблагодарил. Мы немного посидели все вместе — дети говорили, он отвечал, я слушала. Потом он ушёл с ними гулять на три часа, вернул, кивнул мне в дверях и ушёл.
Я стояла у окна и смотрела, как он идёт через двор — руки в карманах, чуть ссутулившись. Незнакомый почти человек. Отец моих детей.
Аня подошла ко мне, встала рядом. Тоже смотрела.
— Мам, — сказала она.
— Да?
— Ничего, — сказала она и ушла к себе.
Мишка в это время уже спал — набегался. Я пошла, поправила ему одеяло. Постояла. Потом вернулась на кухню, допила свой кофе, который совсем остыл, и стала думать о том, что надо купить яйца и, кажется, соды для стирки.
Жизнь — это очень много маленького. Яйца, сода, кофе, куртки. Это и есть жизнь, в основном. Большое случается редко, и к этому большому надо быть готовой. А к маленькому — просто жить.
* * *
В мае я записалась на курсы. Не потому что это было нужно для работы — скорее для себя. Итальянский язык. Я всегда хотела, ещё до Коли, ещё в институте — просто не получалось. То времени нет, то денег, то ещё что-то. Теперь получилось.
Занятия были по вторникам вечером, пока Мишка и Аня были у мамы. Я приходила на эти занятия и думала: как странно. Сижу в аудитории, мне тридцать восемь лет, учу итальянский. Год назад я бы не поверила.
Преподаватель — молодая женщина с серьгами-кольцами — говорила нам: «Язык — это как новая пара глаз. Смотришь на тот же мир, но иначе». Я записала эту фразу в тетрадь. Не потому что мудрость какая-то особенная — просто показалось точным.
Я думала об этом потом, в метро. Думала: за этот год у меня появилась новая пара глаз. Не итальянская — своя. Я стала видеть многое иначе. Галину Петровну — иначе. Коли — иначе. Себя — тоже.
Я была злее раньше, чем думала. Не на Колю, не на свекровь — на саму ситуацию. На то, что жизнь не так, как хотелось. Злость была тихая, невидимая, но она была. А теперь её нет. Не потому что всё хорошо — не всё. Просто злость ушла, а что-то другое пришло на её место. Что-то более спокойное.
Может, это и есть то, о чём пишут в книгах. Принятие, или как там это называется.
Я не знаю, как это называется. Но это лучше злости. Намного лучше.
* * *
Летом Галина Петровна взяла детей на неделю — к себе на дачу, в Подмосковье. Сначала я сомневалась: целая неделя, далеко, мало ли что. Но дети рвались — особенно Мишка, которому пообещали грядки с клубникой и речку. Аня — та больше из-за кроликов, которых там держали соседи.
Я отпустила.
Неделя без детей — это странно. Первые два дня я не знала, что делать с тишиной. Ходила по квартире, садилась, вставала. Потом привыкла. Работала. Читала. Встретилась с подругой Леной — мы не виделись почти год, с тех пор как у меня всё закрутилось. Сидели в кафе три часа, говорили обо всём.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала Лена. — Серьёзно. Я думала, ты будешь... не знаю. Другая.
— Какая?
— Усталая.
— Усталая есть, — согласилась я. — Но это другая усталость.
Лена кивнула, хотя, кажется, не совсем поняла. Я и сама не очень умела объяснить. Просто — есть усталость от жизни, которая не твоя. И есть усталость от жизни, которая твоя. Это разные усталости.
Когда дети вернулись — загорелые, с клубничными пятнами на футболках, — Мишка с порога закричал, что там были кролики и один его укусил за палец, и это было круто. Аня привезла гербарий из восьми листьев, аккуратно подписанных. Я обняла их обоих, почувствовала запах солнца и травы от их волос.
— Бабуля хорошая, — сказал Мишка, стаскивая кроссовки. — Она мне разрешила самому поливать огурцы.
— Хорошая, — согласилась я.
И это была правда.
* * *
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, останется ли Галина Петровна в нашей жизни так, как сейчас, или снова что-то изменится. Не знаю, как будут расти дети, что будет с Колей, с деньгами, с итальянским.
Я знаю только одно: я не пропала. С двумя прицепами, без мужа, с небольшой зарплатой и переводами по вечерам — не пропала. Встала и осталась.
Это, оказывается, немало.
Аня вчера спросила меня:
— Мам, ты счастлива?
Я подумала. Не торопилась с ответом.
— Да, — сказала я наконец. — В основном.
— А что «в основном»?
— Это значит — не всегда, но чаще да, чем нет.
Аня подумала тоже.
— Тогда и я счастлива, — сказала она. — В основном.
Я засмеялась. Она засмеялась следом. Мишка прибежал из комнаты посмотреть, над чем мы смеёмся, — и тоже засмеялся, просто потому что смеёмся.
Вот так мы и живём.