Дождь хлещет по венским крышам. Декабрь, промозглый ветер, грязь на мостовых. Гроб несут шестеро — без провожатых, без факелов, без музыки. Тело сбросят в общую могилу на кладбище Святого Марка, засыплют известью. Ни креста, ни имени.
6 декабря 1791 года. Хоронят человека, чья музыка будет звучать через триста лет. Ему было тридцать пять.
Мальчик, от которого плакали короли
Зальцбург, 1761 год. Пятилетний ребёнок садится за клавесин и играет пьесу, которую слышал один раз. Потом — вторую, которую сочинил сам. Отец, Леопольд Моцарт, придворный музыкант, понимает мгновенно: это не талант. Это нечто другое.
В шесть лет Вольфганг играет при дворе Марии Терезии в Вене. В семь — гастролирует по Европе: Мюнхен, Брюссель, Париж, Лондон. Версальский двор, французский король, английская королева. Мальчик в напудренном парике и шёлковом камзоле, чьи ноги не достают до педалей. После концерта в Версале маркиза де Помпадур отказалась его поцеловать — он обиделся: «Кто она такая, чтобы не целовать меня? Меня целовала сама императрица».
Он мог воспроизвести по памяти сложнейшее произведение после одного прослушивания. В четырнадцать лет в Сикстинской капелле услышал «Miserere» Аллегри — девятиголосное сочинение, которое Ватикан хранил в строжайшем секрете, запрещая копировать под страхом отлучения. Вольфганг вернулся домой и записал его по памяти. Целиком. Без единой ошибки.
К двадцати пяти — уже автор опер, симфоний, концертов. Запах канифоли, скрип пера по нотной бумаге, пламя свечи, мерцающее на клавишах клавесина в тесных комнатах Вены. Музыка лилась из него так, словно он просто записывал то, что слышал откуда-то сверху.
Вена: блеск и долги
1781 год — Моцарт порывает с зальцбургским архиепископом и переезжает в Вену. Свободный художник — дерзость, почти невозможная для XVIII века. Женитьба на Констанце Вебер — отец против, друзья против, все против.
Первые годы — триумф. «Свадьба Фигаро» (1786), «Дон Жуан» (1787) — Прага в восторге, партер ревёт, оркестранты встают с мест. Вена холоднее — аристократия считает его музыку «слишком сложной». Слишком много нот, сказал якобы император Иосиф II. «Ровно столько, сколько нужно, Ваше Величество» — ответил Моцарт.
Но к 1789-му деньги кончились. Констанца болела, лечение стоило дорого. Моцарт писал унизительные письма другу и масону Михаэлю Пухбергу: «Бога ради, помогите мне хоть чем-нибудь». Долги росли. Учеников становилось меньше. Заказов — ещё меньше.
Человек, игравший для императоров, не мог оплатить квартиру.
Незнакомец в сером
Лето 1791 года. В дверь постучал человек в сером плаще. Не назвал имени. Заказал Реквием — заупокойную мессу — и исчез. Позже выяснится: это был посланник графа Франца фон Вальзегга, который хотел выдать произведение за своё — написать «Реквием» к годовщине смерти жены и поставить своё имя на партитуре.
Но Моцарт не знал этого. Он был уверен, что незнакомец — посланник смерти. Что он пишет собственную заупокойную мессу.
Осень. Его здоровье рушилось. Руки опухали, тело болело, жар не спадал неделями. Диагноз до сих пор не установлен — ревматическая лихорадка, почечная недостаточность, отравление? Слух об отравлении Сальери — миф, рождённый позже, но Пушкин увековечил его в маленькой трагедии «Моцарт и Сальери». В реальности Сальери помогал сыну Моцарта и посещал премьеры его опер.
Последние недели. Моцарт работал над Реквиемом в постели, диктуя ноты ученику Зюсмайру. Пел партии, лёжа под одеялом — голосом, который слабел с каждым днём. «Lacrimosa» — «Слёзная» — последнее, что он успел.
5 декабря 1791 года, без пяти час ночи. Моцарт повернулся к стене. Тишина.
Известь и дождь
Похороны — третьего разряда. Самые дешёвые. Гроб, священник, могильщик. Ни одного друга у могилы — по распространённой версии, дождь и ветер разогнали немногих провожатых ещё у ворот кладбища. Общая могила на кладбище Святого Марка. Без таблички.
Констанца не пришла — была больна. Или в шоке. Она приедет на кладбище только через семнадцать лет. К тому времени уже никто не помнил, где именно его положили.
Точное место захоронения Моцарта неизвестно до сих пор.
Сальери — которого молва назначила убийцей — пережил его на тридцать три года. В старости потерял рассудок. По одной из версий, в бреду кричал: «Я не убивал Моцарта». По другой — эту фразу выдумали журналисты. Правда и вымысел переплелись навсегда.
А музыка осталась. Шестьсот двадцать шесть произведений за тридцать пять лет жизни. Она звучит в каждом концертном зале мира — а тело человека, который её создал, лежит неизвестно где, под венской землёй, в слое извести и дождевой воды.
Человек, которого целовали императрицы, — не удостоился даже таблички на могиле.
Как думаете — что страшнее: забвение при жизни или бессмертие после смерти?