Они уехали в воскресенье вечером. Дочь Света с мужем и детьми, племянник Костя с женой, соседка Люба, которая всю неделю варила, мыла посуду и как-то держала меня в тонусе одним своим присутствием. Все уехали, и дом стал такой тихий, что я слышала, как течёт вода в батарее. Хотя батареи в мае уже не топят. Наверное, мне просто казалось.
Я стояла посреди кухни и смотрела на стол. На нём оставались три немытые чашки и блюдце с засохшим кусочком кекса. Свет куплен был на поминки, порезан тонко, и вот один кусочек не съели. Я взяла его и положила в рот. Он был сухой и немного сладкий, с изюмом. Сашу нельзя было хоронить без кекса. Он его любил с детства, ещё с тех пор, когда его мама пекла по праздникам. Я это знала, хотя мы прожили с ним сорок два года и кекс пекла уже я сама.
Саша умер в среду. Инфаркт. Быстро, говорили все, это хорошо, что быстро. Я кивала. Потом все говорили много чего ещё, и я кивала на всё подряд, и на третий день уже не понимала, на что именно киваю.
Я убрала чашки в раковину, но мыть не стала. Просто сполоснула водой и поставила сушиться. Потом подошла к окну.
Май в Лесном в этот год был ранний и тёплый. Тополя у нас стоят вдоль всей Победы, и пух с них летит так густо, что иногда думаешь, будто снег. Только он лёгкий совсем и пахнет не снегом, а чемто живым, зелёным, немного горьким. Я открыла форточку пошире. С улицы долетел запах сирени от соседского куста, она там разрослась до второго этажа, мы давно уже привыкли и не замечали. А сейчас я почувствовала так остро, что даже зажмурилась.
Саша каждый май срезал с этого куста ветку и клал мне на рабочий стол. Не в вазу, а просто так, на карты. Я ругалась, что листья осыплются. Он смеялся.
Я не буду сейчас об этом.
У меня на столе лежала незаконченная работа. Я картограф, работаю в проектном бюро уже тридцать восемь лет, хотя последние годы в основном из дома, за компьютером. Но у меня и бумажные карты есть, старые, некоторые я сама чертила от руки в молодости. Есть один лист, который я не закончила ещё в апреле: схема окрестностей, учебная, для местного техникума. Я к ней не подходила с прошлой недели. Рейсфедер лежал поперёк листа там, где я его бросила, когда позвонила Света и сказала, что папа упал.
Я подошла к столу, взяла рейсфедер и положила его на место, в пенал. Больше я к карте не прикоснулась.
Вечером я сидела на кухне и слушала, как на улице гуляют дети. Здесь всегда так в мае, пока не стемнеет совсем, на площадке орут, смеются, велосипеды. До темноты далеко, потому что дни длинные. В девять вечера ещё светло, и это почемуто особенно тяжело. Не хочется, чтобы день заканчивался, и одновременно хочется, чтобы уже темнота, потому что в темноте хотябы понятно, что делать. Лечь. Закрыть глаза.
Я грела чайник и думала о том, что надо позвонить в бюро и сказать, что задержу карту. Потом думала, что завтра. Потом вспомнила, что у Саши в кармане пиджака был список, который он написал две недели назад. Он иногда делал списки. Дела, покупки. Тот список я нашла, когда разбирала вещи, и прочитала. Там было написано: хлеб, батарейки, позвонить Петрову, починить кран на кухне. Кран на кухне действительно капает. Я слышала сейчас, как он капает.
Он написал этот список, потому что собирался всё это сделать. Он не знал. Никто не знает, конечно. Но списки, написанные от руки, это очень конкретная вещь. Это рука, это нажим карандаша, это буква "к" у него всегда с хвостиком вправо. Я сложила список и убрала в ящик стола. Туда же, куда складывала всё остальное важное всю жизнь.
Ночью я почти не спала. Лежала и слушала тишину. Тишина в нашем доме всегда была живая, со своими звуками, кот Фома скребётся, Саша дышит, дерево под окном скрипит. Кот умер три года назад. Саша теперь тоже. Дерево скрипело.
Под утро я всётаки задремала и приснился мне не Саша, а карта. Большая, старая, на которой были обозначены дороги, которых уже нет. Я во сне знала, что это сон, и думала: интересно, куда ведут дороги, которых нет. Никуда, наверное. Или туда, где нет ничего, что можно нанести на карту.
Я проснулась в пять утра. В комнате было уже светло, потому что я забыла задёрнуть штору. Я полежала минуту и поняла, что больше не засну.
Встала. Умылась. Надела старый свитер Саши, который висел на стуле. Я не специально, просто он первый попался. Он большой на меня, рукава длинные, и пахнет немного его одеколоном и ещё чемто, чем пахнут люди, которые долго живут в одном доме. Я засунула руки в рукава и постояла так у зеркала. Потом поправила воротник и пошла на кухню.
Налила воды, выпила стакан. Посмотрела в окно. Двор был пустой и тихий, только воробьи возились в луже у бордюра. Тополиный пух лежал вдоль стен белыми полосами, как снег в марте, когда уже почти тает. Небо было бледное, ранний май, шесть утра, солнце ещё не вышло по-настоящему, но свет уже везде.
Я подумала, что давно не выходила просто так, без цели. Последние дни я выходила только по делам. В магазин. В больницу. На кладбище.
Я нашла ключи и надела туфли. Не стала переодевать свитер.
Вышла в подъезд. Там было прохладно и пахло чем-то сырым, краской или штукатуркой, подъезд у нас старый, девятиэтажка шестьдесят восьмого года, я знаю здесь каждую трещину. Мы сюда переехали, когда Свете было три года. Саша ещё сам поклеил обои на площадке второго этажа, самовольно, соседи смеялись, что он самый хозяйственный на весь дом. Обои давно переклеили, чужие, казённые. Но я всё равно каждый раз думаю об этом, когда прохожу мимо.
Дверь подъезда была тяжёлая, металлическая, она хлопнула у меня за спиной с громким звуком, который разлетелся по двору и затих.
Я вышла на улицу.
Воздух был холодный и чистый, с запахом сирени и ещё чегото, чего я не умею назвать, это запах раннего утра в мае, когда нет ещё ни машин, ни людей, и город как будто принадлежит только тебе и воробьям. Тополиный пух тронулся от лёгкого ветра и поплыл вдоль асфальта.
Я стояла у крыльца и смотрела на улицу Победы, на тополя, на дальний конец, где дорога уходит в сторону леса. Там, за домами, начинается настоящий лес, сосновый, и туда можно дойти пешком за двадцать минут. Мы ходили туда с Сашей каждый май. Собирали первые листья берёзы, он говорил, что это полезно, хотя ничего из них никогда не заваривал. Просто любил собирать.
Я смотрела на дорогу и не двигалась.
Позади у меня был дом с тремя немытыми чашками и кранами, которые капают. Была незаконченная карта с рейсфедером в пенале. Был ящик стола, где лежит список с буквой "к" с хвостиком вправо.
Впереди был тополиный пух, запах сирени и ранний свет, который становился с каждой минутой немного теплее.
Я сделала шаг.