Между строк и слёз / Истории из жизни / Аудиокниги

Они уехали в воскресенье вечером. Дочь Света с мужем и детьми, племянник Костя с женой, соседка Люба, которая всю неделю варила, мыла посуду и как-то держала меня в тонусе одним своим присутствием. Все уехали, и дом стал такой тихий, что я слышала, как течёт вода в батарее. Хотя батареи в мае уже не топят. Наверное, мне просто казалось. Я стояла посреди кухни и смотрела на стол. На нём оставались три немытые чашки и блюдце с засохшим кусочком кекса. Свет куплен был на поминки, порезан тонко, и вот один кусочек не съели...

Мама умерла в воскресенье, в половину седьмого утра, когда я ещё спала. Мне позвонила соседка Нина Фёдоровна и сказала тихо, почти шёпотом: «Злата, приезжай». Я сразу всё поняла по этому голосу, ещё до того, как она договорила. Это было три недели назад. А сегодня я всётаки собралась разобрать её вещи. Горняк в сентябре красивый. Я каждый раз это замечаю и каждый раз как будто удивляюсь заново. Берёзы вдоль Садовой уже жёлтые, почти все, и листья лежат на мокром асфальте плотным слоем. С утра был дождь, недолгий, но настоящий, и теперь запах стоит такой, что хочется просто стоять и дышать...

Я смотрю на своё отражение уже минут пять, наверное. Стою перед зеркалом в ванной, держу зубную щётку, и думаю: кто это. Не в плохом смысле, не пугаюсь. Просто не узнаю́. Вот эта женщина с серыми висками и мешками под глазами, с этой складкой у рта, которая появилась неизвестно когда, это я, Рита, Маргари́та Андреевна Соловьёва, шестьдесят четыре года, логопед высшей категории, кабинет номер восемь в детской поликлинике на Лесном проспекте. Я знаю, что это я. Но та девочка, которую я помню, та, что бегала по двору на Перекрёстной с портфелем нараспашку, та куда делась...

Я сижу на железном стуле в коридоре второго этажа городской больницы, и единственное, что я сейчас слышу, это капание из крана в процедурной. Кран не закрыт до конца, и каждая капля отбивает что́-то своё, отдельное, ни к чему не относящееся. Половина первого ночи. Рядом со мной спит Тамара, моя сестра. Она приехала из Ижевска ещё вечером, когда мне позвонили с результатами первых анализов и сказали: приходите, нужно поговорить. Тамара бросила всё и приехала. Сидит теперь, голова набок, рот чуть приоткрыт...

Сегодня утром я нашла в кармане халата старый фломастер. Синий, почти высохший. Я не знаю, откуда он взялся. У меня давно нет детей рядом, которые могли бы оставлять такие вещи по карманам. Я повертела его в руках, попробовала написать на краю газеты. Слабая, почти невидимая черта. Положила обратно. Июнь в Азове всегда пахнет одинаково: нагретым асфальтом, рекой, немного рыбой с набережной и цветущей акацией. Акация у нас растёт везде, она неистребима, как память о том, чего уже нет. Я открыла окно...

Сегодня мне исполнилось шестьдесят четыре года. Я проснулась в половину седьмого, как всегда. Батарея под окном тихо пощёлкивала, в щель между рамами тянуло холодом. За стеклом мело. Алексеевка в феврале такая: серая, плотная, будто накрытая большой ватной тряпкой. Небо и земля сливаются в одно, и непонятно, где заканчивается один белёсый туман и начинается другой. Я лежала и смотрела в потолок. Там, у левого угла, пятно от старого протёка, которое я собираюсь закрасить уже лет восемь. Форма его немного напоминает Аральское море...

Я проснулась в полпятого утра и долго лежала, глядя в потолок. За окном выло. Не сильно, не страшно, просто ровно и занудно, как бывает в феврале, когда ветер уже не злится, а просто устал и тянет одну и ту же ноту. Вадим спал рядом. Я слышала его дыхание, ровное, немного тяжёлое, с лёгким присвистом на выдохе. Этот звук я знаю тридцать лет. Тридцать лет я засыпала под него и просыпалась под него. А сегодня он мне мешал. Я тихо встала, нашла ногами тапочки, прошла на кухню. Налила воды из-под крана, не стала ждать, пока нагреется...

Утром я нашла её на дне ящика письменного стола. Лежала под старыми тетрадями, под стопкой методических пособий, которые я уже́ лет десять не открывала. Маленькая записная книжка в кожаной обложке, тёмнокоричневая, потёртая на углах. Я её узнала сразу, ещё до того как взяла в руки. По запаху даже, наверное. Там всегда пахло его одеколоном, хотя никакого одеколона там, конечно, не было. Это просто память так работает. Подсовывает тебе то, чего нет. Сегодня ровно год. Я не хотела проверять ящик. Полезла туда искать степлер, который куда-то завалился, и вот...

Сегодня я чинила пианино у Галины Петровны с улицы Ленина. Старый «Беларусь», весь в царапинах, с пожелтевшими клавишами. Она виновато объяснила, что инструмент достался от свекрови, что никто в семье не играет, но выбросить рука не поднимается. Я кивнула, открыла крышку, начала работать. За окном цвела сирень, такая густая и бесстыдно пахучая, что даже здесь, в комнате, запах стоял плотно, почти физически. Я вдыхала его и думала не о пианино. Думала о Сашеньке. Ему сейчас двадцать восемь. Это если считать...

Сегодня утром я открыла кладовку за холодильником и стояла там минут пять, просто смотрела. Не знаю зачем открыла. Хотела найти старый зонт, тот, клетчатый, потому что мой сломался ещё в прошлые выходные, а в Уссурийске октябрь такой, что без зонта на улицу лучше не соваться. Дождь здесь не падает, он висит в воздухе, как туман, оседает на волосах, на очках, забирается за воротник. Холодный, настырный. Листья с тополей облетели ещё неделю назад, и теперь город выглядит как старая фотография с плохим контрастом: серое небо, серые дома, серые лужи с маслянистой плёнкой у бордюров...

Я знала, что это последний раз, ещё с вечера. Просто знала, и всё. Легла, не могла уснуть, смотрела в потолок, где лампочка давно перегорела и я всё не меняла её. Лежала в темноте и думала: утром встану, оденусь, выйду. Последний раз. Пятнадцать лет я ходила одним и тем же путём. От своего дома на Чернышевского до проходной фабрики. Двадцать три минуты пешком, если не скользко. Двадцать восемь, если гололёд. Я знала каждую выбоину на тротуаре, каждый столб, каждую собаку, которая лаяла за серым забором на углу Пролетарской...

Мама позвонила в среду, около полудня. Я как раз стояла в третьем зале, рядом с витриной, где лежат образцы минералов. Сейчас в музее пусто, июль, жара, туристов почти нет, местные тоже не ходят. Только изредка забредёт какаянибудь бабушка с внуком, постоит минут десять и уйдёт. Телефон завибрировал в кармане халата, я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри чтото сжалось. Не сильно. Просто привычно. Мы не разговаривали месяца три. Не поссорились, просто так получилось. Она не звонила, я не звонила...