Между строк и слёз / Истории из жизни / Аудиокниги

Мама умерла в воскресенье, в половину седьмого утра, когда я ещё спала. Мне позвонила соседка Нина Фёдоровна и сказала тихо, почти шёпотом: «Злата, приезжай». Я сразу всё поняла по этому голосу, ещё до того, как она договорила. Это было три недели назад. А сегодня я всётаки собралась разобрать её вещи. Горняк в сентябре красивый. Я каждый раз это замечаю и каждый раз как будто удивляюсь заново. Берёзы вдоль Садовой уже жёлтые, почти все, и листья лежат на мокром асфальте плотным слоем. С утра был дождь, недолгий, но настоящий, и теперь запах стоит такой, что хочется просто стоять и дышать...

Я смотрю на своё отражение уже минут пять, наверное. Стою перед зеркалом в ванной, держу зубную щётку, и думаю: кто это. Не в плохом смысле, не пугаюсь. Просто не узнаю́. Вот эта женщина с серыми висками и мешками под глазами, с этой складкой у рта, которая появилась неизвестно когда, это я, Рита, Маргари́та Андреевна Соловьёва, шестьдесят четыре года, логопед высшей категории, кабинет номер восемь в детской поликлинике на Лесном проспекте. Я знаю, что это я. Но та девочка, которую я помню, та, что бегала по двору на Перекрёстной с портфелем нараспашку, та куда делась...

Я сижу на железном стуле в коридоре второго этажа городской больницы, и единственное, что я сейчас слышу, это капание из крана в процедурной. Кран не закрыт до конца, и каждая капля отбивает что́-то своё, отдельное, ни к чему не относящееся. Половина первого ночи. Рядом со мной спит Тамара, моя сестра. Она приехала из Ижевска ещё вечером, когда мне позвонили с результатами первых анализов и сказали: приходите, нужно поговорить. Тамара бросила всё и приехала. Сидит теперь, голова набок, рот чуть приоткрыт...

Сегодня утром я нашла в кармане халата старый фломастер. Синий, почти высохший. Я не знаю, откуда он взялся. У меня давно нет детей рядом, которые могли бы оставлять такие вещи по карманам. Я повертела его в руках, попробовала написать на краю газеты. Слабая, почти невидимая черта. Положила обратно. Июнь в Азове всегда пахнет одинаково: нагретым асфальтом, рекой, немного рыбой с набережной и цветущей акацией. Акация у нас растёт везде, она неистребима, как память о том, чего уже нет. Я открыла окно...

Сегодня мне исполнилось шестьдесят четыре года. Я проснулась в половину седьмого, как всегда. Батарея под окном тихо пощёлкивала, в щель между рамами тянуло холодом. За стеклом мело. Алексеевка в феврале такая: серая, плотная, будто накрытая большой ватной тряпкой. Небо и земля сливаются в одно, и непонятно, где заканчивается один белёсый туман и начинается другой. Я лежала и смотрела в потолок. Там, у левого угла, пятно от старого протёка, которое я собираюсь закрасить уже лет восемь. Форма его немного напоминает Аральское море...