Я проснулась в полпятого утра и долго лежала, глядя в потолок. За окном выло. Не сильно, не страшно, просто ровно и занудно, как бывает в феврале, когда ветер уже не злится, а просто устал и тянет одну и ту же ноту. Вадим спал рядом. Я слышала его дыхание, ровное, немного тяжёлое, с лёгким присвистом на выдохе. Этот звук я знаю тридцать лет. Тридцать лет я засыпала под него и просыпалась под него. А сегодня он мне мешал.
Я тихо встала, нашла ногами тапочки, прошла на кухню. Налила воды из-под крана, не стала ждать, пока нагреется. Выпила холодную, стоя у раковины, и смотрела в окно на улицу Московскую. Фонарь напротив качался. Снег под ним то освещался, то гас, то снова вспыхивал белым. Никого не было. Азов в полпятого утра это просто несколько фонарей и ветер.
Я думала о вчерашнем вечере. Хотя думать там особо не о чём. Ничего не случилось. Вот в чём всё дело. Совсем ничего.
Мы сидели на кухне. Я пила чай, Вадим смотрел что-то в телефоне. Я сказала, что у Нины Павловны из нашего офиса умерла мама, восемьдесят четыре года, и что я хочу завтра купить цветы и зайти. Он сказал «угу». Я помолчала и сказала, что в марте надо бы съездить к морю, хотя бы на выходные, я совсем уже задыхаюсь от этой зимы. Он сказал «посмотрим». Потом я спросила, будет ли он ужинать, картошка ещё тёплая. Он сказал «не хочу». И ушёл в комнату. Лёг, включил телевизор. Я убрала картошку в холодильник, вымыла сковороду, вытерла стол. Села снова. Выпила ещё чашку.
И вот тогда я почувствовала это. Не боль, не обиду. Что-то другое. Будто комната слегка изменила форму, стены стали на несколько сантиметров дальше, и воздух стал чуть другим. Я сидела за своим столом, в своей кухне, и понимала, что человек в соседней комнате мне чужой.
Не враг. Не плохой. Просто чужой.
Я не первый раз это чувствую, если честно. Но обычно я быстро отгоняю. Говорю себе: устал, у него спина болит, у него на работе неприятности, у него своя жизнь внутри, просто тихая. Я умею объяснять. Я двадцать лет работаю страховым агентом, я умею убеждать, в том числе себя. Но в эту ночь объяснения не пошли. Легли рядом и тоже замолчали.
Я помню, каким он был. Не в смысле молодым и красивым, это само собой. Я помню, как он умел слушать. Мы познакомились в восемьдесят девятом, мне было двадцать четыре, ему двадцать восемь. Он работал на заводе, я только начинала в бухгалтерии. Мы гуляли по набережной, он слушал всё, что я говорила, и не просто кивал, а отвечал, вставлял своё, смеялся. Я тогда думала: вот человек, которому интересно то, что я думаю. Это казалось невероятным. Мне казалось, что это навсегда.
Когда это ушло, я не заметила. Не было момента. Просто однажды я поняла, что давно уже не рассказываю ему ничего настоящего. Только бытовое. Картошка, цветы, море. А он отвечает «угу» и «посмотрим», и мы оба делаем вид, что всё нормально. Наверное, ему тоже нормально. Или он тоже делает вид. Я не знаю. Я перестала знать, что происходит у него внутри. И он, подозреваю, не знает, что происходит у меня.
Дочь у нас одна, Катя. Живёт в Ростове, у неё своя семья, двое детей. Мы с ней разговариваем раз в неделю, в воскресенье. Она спрашивает, как мы. Я говорю: нормально. Она верит. Или тоже делает вид.
Я стояла у окна и смотрела на фонарь. Снег под ним успокоился, ветер немного стих. На подоконнике у меня стоит горшок с геранью, я её купила в ноябре, она долго не цвела, а в январе вдруг выпустила один маленький розовый цветок. Я тогда обрадовалась, сфотографировала, даже хотела показать Вадиму. Потом не показала. Не потому что поссорились. Просто как-то поняла, что это будет странно. Что он посмотрит и скажет что-нибудь вежливое, и станет ещё хуже, чем если не показывать.
Герань до сих пор стоит. Цветок давно засох, я его не обрываю. Не знаю почему.
Я налила ещё воды и подумала о том, что завтра надо ехать в Батайск, там клиент хочет переоформить полис. Старичок одинокий, Степан Иванович, мы с ним знакомы уже лет восемь. Он каждый раз предлагает чай и достаёт печенье в жестяной банке. Печенье всегда одно и то же, «Юбилейное», немного отсыревшее. Я каждый раз пью чай и говорю, что очень вкусно. И это не совсем ложь. Мне там хорошо сидеть. Он смотрит на меня внимательно и говорит: «Раечка, ну как вы, как здоровье?» И я отвечаю: «Спасибо, Степан Иванович, всё хорошо». И он кивает и верит. Или он тоже умный человек и не верит, но не давит. Не знаю. Но после этих визитов я всегда еду домой немного легче.
Часы на кухне показывали почти шесть. Скоро Вадим встанет. Он встаёт в половину седьмого, включает чайник, смотрит в телефон, пьёт кофе, уходит. Иногда говорит «пока». Иногда просто уходит.
Я не хотела этого утра. Не хотела видеть, как он ходит по кухне, не хотела говорить «кофе будешь?», не хотела слышать «нет, спасибо». Я не хотела этой привычной тишины, которая не уютная, а просто пустая.
Я оделась. Медленно, в коридоре, не зажигая свет, только полоска от уличного фонаря через стекло над дверью. Надела пальто, то самое, тёмно-синее, которое купила три года назад в Ростове. Шарф. Сапоги. Я делала всё это аккуратно, чтобы не шуметь. Не потому что не хотела будить Вадима. Просто не хотела объяснять. Нечего объяснять. Я просто выйду на воздух.
Ключи взяла. И сумку. И телефон. Открыла дверь.
На улице было холодно и тихо. Ветер почти лёг, только иногда поддавал снегом по щеке, легко, почти нежно. Фонарь напротив качнулся и снова замер. Снег на тротуаре был нетронутый, голубоватый в предрассветной темноте. Я стояла на крыльце и дышала. Воздух пах снегом и немного дымом от чьей-то трубы где-то далеко.
Я не знала, куда иду. Или иду ли вообще. Может, постою и вернусь. Поставлю чайник, дождусь Вадима, скажу «доброе утро» так же, как говорю каждый день. Поеду в Батайск, выпью чай с отсыревшим печеньем, вернусь, приготовлю ужин.
А может, пойду. Просто пройдусь до набережной. Там сейчас никого нет. Дон подо льдом, чайки ещё не прилетели, но скоро прилетят. Март будет. Потом апрель. Что-то изменится, я не знаю что, но что-то. Не между мной и Вадимом, это я понимаю. Это уже не изменится, это стало формой, в которой мы живём. Но что-нибудь другое. Ещё один маленький розовый цветок на герани. Или Катя приедет с внуками на майские. Или просто однажды он скажет что-нибудь неважное, и я отвечу, и мы оба засмеёмся, неожиданно, как раньше, хотя бы на секунду.
Я сделала шаг со ступеньки на снег. Он хрустнул под сапогом, чисто и твёрдо. Небо над крышами начинало светлеть, совсем чуть-чуть, сероватой полосой над восточными домами.
Я пошла.