Утром я нашла её на дне ящика письменного стола. Лежала под старыми тетрадями, под стопкой методических пособий, которые я уже́ лет десять не открывала. Маленькая записная книжка в кожаной обложке, тёмнокоричневая, потёртая на углах. Я её узнала сразу, ещё до того как взяла в руки. По запаху даже, наверное. Там всегда пахло его одеколоном, хотя никакого одеколона там, конечно, не было. Это просто память так работает. Подсовывает тебе то, чего нет.
Сегодня ровно год.
Я не хотела проверять ящик. Полезла туда искать степлер, который куда-то завалился, и вот. Стою посреди комнаты, держу эту книжку двумя руками, как будто она может упасть и разбиться, хотя она из кожи и точно не разобьётся.
За окном май. Россошь в мае пахнет сиренью так, что голова идёт кру́гом. Соседка с первого этажа каждый год обрезает куст под самый корень, но он всё равно вырастает, всё равно цветёт. Я открыла форточку ещё час назад, и теперь этот запах стои́т в комнате плотно, почти физически. Хорошо это или плохо, я не могу решить.
Книжку я положила на стол. Не открыла. Просто положила и пошла на кухню ставить чайник.
Год назад, тоже в мае, мне было сорок пять. Я только что развелась. Не громко, не со скандалом, просто закончилось то, что давно уже закончилось, и мы с Олегом это наконец признали вслух. Дочь к тому времени жила в Воронеже, у неё была своя семья, своя жизнь. Я осталась одна в трёхкомнатной квартире с видом на тополя и с ощущением, что я стою на каком-то пороге. Что вот сейчас можно начать заново.
Смешно вспоминать, как я в это верила.
Я тогда даже купила новый ежедневник. Голубой, плотный, с закладкой. Записала туда несколько пунктов. Курсы английского. Абонемент в бассейн. Разобрать мамины вещи, которые стояли в кладовке уже три года. Позвонить Тане Сергеевой, с которой мы не виделись с института. Съездить куданибудь одной. Просто взять и поехать, не спрашивая ни у кого разрешения.
Ни один пункт я не выполнила. Ни один.
Не потому что испугалась. Вернее, не только поэтому. Просто в июне умер Саша.
Саша был моим братом. Младшим. Ему было сорок два. Сердце.
Мы с ним не были особенно близки последние лет пятнадцать. Он жил в Москве, у него была другая жизнь, другой темп, мы перезванивались по праздникам и иногда переписывались. Но когда мне позвонила его жена Лена и сказала эти слова, я не сразу поняла, что она говорит. Я переспросила. Она повторила. И я стояла в коридоре, в домашних тапочках, и смотрела на своё отражение в зеркале для обуви, маленьком, низком, таком, которое отражает только ноги. Я видела свои тапочки и думала: какие старые тапочки. Надо купить новые.
Голубой ежедневник я убрала в ящик стола, под тетради. Рядом с его записной книжкой, которую Лена отдала мне на похоронах. Сказала: «Вера, я не знаю, нужно ли тебе это, но там есть твои телефоны, старые ещё, и ещё кое-что. Возьми». Я взяла. Не открыла. Положила и закрыла ящик.
Чайник вскипел. Я заварила чай, взяла кружку, вернулась в комнату.
Книжка лежала на столе.
Знаете, что самое странное в горе? Не первые дни. Первые дни все звонят, все приходят, всё заполнено движением и голосами. Странное начинается позже, когда все возвращаются к своей жизни, и правильно делают, и ты сама возвращаешься к своей, ходишь на работу, занимаешься с детьми, ставишь звуки, объясняешь артикуляцию, улыбаешься родителям в коридоре. А внутри что-то не перестаёт. Тихо, на низкой ноте, но не перестаёт.
Я думала об этом осенью, когда ехала на работу и видела, как тополя сбрасывают листья. Думала зимой, когда мыла посуду и за окном темнело в четыре часа. И сейчас думаю, в мае, когда всё цветёт и все вокруг говорят: «Вера Николаевна, как хорошо, правда?»
Хорошо. Да. Я кивала.
Моя коллега Надя, молодая, ей тридцать с небольшим, в марте спросила меня за обедом: «Вера Николаевна, а вы не думаете куданибудь съездить летом? Говорят, в Адыгею сейчас хорошо, горы, воздух». Она говорила с искренним интересом, она хороший человек. И я сказала: «Подумаю». Не обидела её. Просто не стала объяснять, что для меня «куданибудь съездить» звучит сейчас как слова на чужом языке. Понимаю смысл, но не чувствую, как это делается.
Вот и весь мой новый старт в сорок пять.
Я взяла книжку. Открыла.
Там был его почерк. Мелкий, немного скошенный вправо. Он всегда так писал, ещё в школе. Я в детстве дразнила его: «Пишешь, как будто ветер дует». Он обижался. Пото́м перестал.
Страницы были заполнены не плотно. Телефоны, пометки, кое-где даты. На одной странице я нашла своё имя. «Вера. День рождения 3 ноября». И рядом, без всякой связи с этим, просто на той же странице: «позвонить маме, спросить про архив». Мамы к тому времени уже четыре года не было. Значит, это старая запись. Он, видимо, не всегда смотрел, на какую страницу пишет.
Я долго сидела с этой книжкой и слушала, как за окном шумит улица. Прошла машина. Потом ещё одна. Где-то закричал ребёнок, радостно, не испуганно. Тополиного пуха ещё нет, рано. Но через неделю будет, я знаю. Каждый год одно и то же: сначала сирень, пото́м пух. Пух набивается в форточку, ложится на подоконник тонким слоем. Я каждый год злюсь на него, а пото́м собираю в ладонь и думаю: всё-таки красиво.
На последней исписанной странице книжки было одно слово. Просто слово, без контекста: «позвонить».
Кому позвонить, зачем, я никогда не узнаю.
Я сидела и думала: вот, прошёл год. Никто сегодня не позвонил. Лена написала в мессенджер утром, одно сообщение: «Вера, помним». Я ответила: «Да». Больше ничего. Дочь, наверное, не помнит точную дату. Или помнит, но не знает, что сказать. Я её не виню совсем. Просто думаю об этом.
И о голубом ежедневнике думаю. Он так и лежит в ящике, нетронутый. Я иногда представляю: открыть его, написать что-нибудь новое. Но пока не могу. Не потому что запрещаю себе. Просто пока не готова. Или всё-таки боюсь? Не знаю. Честно, не знаю.
Я встала, подошла к окну. Внизу проходила соседка с маленькой собакой, маленькой и лохматой, она каждый вечер её выгуливает. Собака тянула поводок к кусту сирени, соседка смеялась и что-то говорила ей. Нежно так говорила. Я не слышала слов, только тон.
Я держала книжку в руках и вдруг очень ясно почувствовала: я не хочу, чтобы она лежала у меня дальше. Не потому что я хочу забыть. Я не забуду. Я просто не хочу, чтобы она лежала в ящике и ждала, пока я снова случайно её найду. Чтобы снова вот это всё.
Я спустилась во двор. Мусорный контейнер стоит у угла дома. Тополя вокруг него высокие, их листья в мае блестят, почти лакированные. Сирень оттуда не пахнет, только земля и трава, немного нагретые за день.
Я открыла крышку и положила книжку внутрь. Не бросила. Именно положила, осторожно. Закрыла крышку.
Постояла. Подышала.
Потом пошла назад. По лестнице, на свой этаж, в квартиру. Закрыла дверь. Прошла в комнату, открыла ящик стола.
Голубой ежедневник лежал там. Я взяла его. Подержала в руках. Положила обратно, но у́же не под тетради, а сверху.
Чай в кружке совсем остыл. В форточку тянуло сиренью. Я не стала закрывать.