Я смотрю на своё отражение уже минут пять, наверное. Стою перед зеркалом в ванной, держу зубную щётку, и думаю: кто это. Не в плохом смысле, не пугаюсь. Просто не узнаю́. Вот эта женщина с серыми висками и мешками под глазами, с этой складкой у рта, которая появилась неизвестно когда, это я, Рита, Маргари́та Андреевна Соловьёва, шестьдесят четыре года, логопед высшей категории, кабинет номер восемь в детской поликлинике на Лесном проспекте. Я знаю, что это я. Но та девочка, которую я помню, та, что бегала по двору на Перекрёстной с портфелем нараспашку, та куда делась. Я её не нахожу здесь.
Июнь в Петрозаводске особенный. Белые ночи начались, за окном почти не темнеет, и это сначала радует, а потом начинает давить. Слишком светло, слишком долго. Спать трудно, и в голове крутится всякое, чего днём не пускаешь.
Сегодня последний рабочий день перед отпуском. Я убрала кабинет, сложила карточки, протёрла стол. На столе у меня стоит деревянная лошадка, маленькая, лаковая, я её нашла на блошином рынке лет двадцать назад. Она стоит всегда, я её не убираю даже на лето. Не знаю почему. Просто привыкла, что она там.
Последняя пациентка сегодня была Маша, ей пять лет, она не выговаривает звук «р». Мы полчаса делали упражнения, она старалась, язык у неё дрожал от усердия, и она вдруг засмеялась сама над собой, вот так вот, запрокинув голову. Её мама сидела в углу и смотрела на неё с таким лицом. Я знаю это лицо. Я его видела тысячи раз за свою жизнь. Это лицо матери, которая смотрит на своего ребёнка.
Я вышла из поликлиники, и у меня не было сил сразу идти домой. Пошла к Онежскому озеру. До набережной от Лесного минут двадцать пешком, я знаю каждую выбоину на этом пути. Город уже пустел, дети разъехались на каникулы, даже воздух другой стал, тише. Листья на берёзах в июне такие, что смотреть на них больно, такие они зелёные, свежие, будто впервые.
На набережной я нашла свободную скамейку, села, и озеро было спокойным, серовато-синим. Онего в июне пахнет водорослями и камнями, и немного рыбой. Не противно, просто так. Это запах детства, мы всё лето торчали здесь с девчонками.
Я сидела и думала про Машу. Точнее, не про Машу даже, а про её маму. Вот она сидит в углу, ждёт, пока я занимаюсь с её дочкой, и смотрит, и видно, что это самое обычное, самое будничное её счастье. Ребёнок учится говорить «р». Ничего особенного. И всё.
Мне было тридцать один, когда мне сказали, что детей у меня не будет. Не коротко сказали, долго объясняли, с терминами, с участием. Врач была хорошая, я её помню. Она говорила аккуратно. Но я плохо слышала после первых её слов, там было что-то про спайки, про операцию, которую я перенесла в двадцать три года по поводу кисты, и что это дало осложнение, и что вот так. Я сидела в кабинете, и за окном шёл снег. Февраль. И я всё смотрела на этот снег и думала: надо купить хлеб. Почему я думала про хлеб, не знаю. Наверное, голова нашла себе задачу попроще.
Потом были ещё врачи, другие мнения. Потом попытки. Потом отчаяние. Потом что-то, что называется принятие, хотя я не уверена, что это правильное слово. Принятие предполагает, что ты согласился. Я не согласилась. Я просто перестала биться об эту стену каждый день. Поставила между собой и ею что-то вроде стекла. Видишь, но не трогаешь.
Семья у меня не сложилась. Андрей ушёл через два года после того разговора с врачом. Он не скандалил, не говорил плохого, просто ушёл, и мы оба сделали вид, что дело не в этом. Может, и правда не только в этом. Потом был ещё один человек, несколько лет, и тоже ничего. Я перестала искать в какойто момент, и стало немного легче. Или просто спокойнее. Разница есть, но я её не всегда понимаю.
Чужие дети стали моей работой. Это не компенсация, пожалуйста, не надо так думать. Я стала логопедом ещё до того разговора с врачом, и я делаю свою работу честно. Я вижу, как ребёнок начинает говорить то, что раньше не мог, и это правда хорошо, это меня правда радует. Но иногда, вот как сегодня, когда мама смотрит на своего ребёнка с этим лицом, что-то сдвигается у меня внутри, и я чувствую что-то тупое, как удар о косяк в темноте.
Я сидела на набережной и смотрела на воду. Мимо прошли двое, мужчина и женщина, и с ними мальчик лет семи, он нёс мороженое и был недоволен жизнью по какой-то детской причине, хмурился. Отец сказал ему что-то негромко, я не расслышала, и мальчик немного отмяк. Они прошли, и я смотрела им вслед.
На скамейке рядом кто-то оставил газету, старую, края уже потрепались. Я не взяла её. Просто смотрела.
В какой-то момент я поймала себя на том, что думаю о той девочке, которая смотрела на меня из зеркала утром. Вернее, не смотрела. Её там не было, вот в чём дело. Я была в зеркале, взрослая, усталая, с морщинами и серыми висками. А она нет. Рита с Перекрёстной с портфелем нараспашку, которая собиралась когда нибудь стать мамой, само собой, конечно станет, это же очевидно, куда она делась.
Я не помню, когда именно она ушла. Не в тот февраль, нет. Позже. Или, может, постепенно, по чуть-чуть, годами. Как это бывает: однажды понимаешь, что смотришь в окно поезда и не видишь пейзажа, просто смотришь.
Озеро к вечеру стало темнее, хотя светло было всё равно, белая ночь есть белая ночь. Я посидела ещё немного и встала. Ноги затекли немного, как это уже бывает. Пошла домой.
Дома пахло закрытым помещением, немного пылью, немного моим же кремом. Я открыла окно в комнате, пока переодевалась. С улицы пришёл воздух, тёплый, с запахом листьев и асфальта. Где-то далеко смеялись, и это было приятно, не раздражало.
Я поставила чайник. Пока он грел, я стояла у окна и смотрела на двор. Внизу сосед из третьего подъезда возился с велосипедом своего сына, подкручивал что-то, сын стоял рядом и давал советы. Соседу лет сорок пять, наверное. Он меня не знает, я его почти не знаю, здороваемся в лифте.
Чайник щёлкнул. Я взяла пакетик чёрного чая, зелёного не хотелось. Налила кипяток в кружку, ту самую, белую с нарисованным оленем, её купила в Кижах лет пятнадцать назад, она мне нравится до сих пор. Подождала, пока настоится.
И вот пока я стояла и ждала, пока чай становился чаем, я поняла, что что-то решила. Не громко, не торжественно. Просто поняла.
Я не буду больше искать ту девочку в зеркале. Не потому что её совсем нет. А потому что она есть, только иначе. Она никуда не ушла по-настоящему, она просто стала вот этим всем: усталостью после работы, деревянной лошадкой на столе, запахом озера, умением слышать, как ребёнок учится говорить. Это не утешение и не красивые слова. Это просто то, что есть.
Я взяла кружку, сделала первый глоток. Горячо, немного обожгла язык. Подошла к окну и закрыла его. Стало тише.
Завтра начинается отпуск. Я никуда не еду. Буду здесь, в Петрозаводске, в белых ночах. Может, пойду ещё раз на набережную. Может, куплю мороженое, как тот хмурый мальчик. Посмотрю на воду.
Жизнь не стала другой. Но я стою здесь, держу кружку с оленем, и за окном светло, и это не счастье и не горе. Это просто мой июнь.