Мама умерла в воскресенье, в половину седьмого утра, когда я ещё спала. Мне позвонила соседка Нина Фёдоровна и сказала тихо, почти шёпотом: «Злата, приезжай». Я сразу всё поняла по этому голосу, ещё до того, как она договорила.
Это было три недели назад. А сегодня я всётаки собралась разобрать её вещи.
Горняк в сентябре красивый. Я каждый раз это замечаю и каждый раз как будто удивляюсь заново. Берёзы вдоль Садовой уже жёлтые, почти все, и листья лежат на мокром асфальте плотным слоем. С утра был дождь, недолгий, но настоящий, и теперь запах стоит такой, что хочется просто стоять и дышать. Земля, мокрый лист, что-то горьковатое. Осень здесь пахнет именно так, я с детства это знаю.
До маминого дома я шла пешком. Минут двадцать, наверное. Могла бы попросить Серёжу подвезти, он не отказал бы. Но не хотела. Хотелось пройти одной, собраться с чем-то внутри, с чем именно, я и сама не понимала.
Мама жила на Октябрьской, в старом двухэтажном доме с деревянными рамами. Я выросла в этом доме. Поднялась на второй этаж, долго стояла перед дверью с ключом в руке. Замо́к тугой, всегда был тугой, я помню, как мама каждый раз чуть поворачивала ключ с усилием, двумя пальцами. Я сделала то же самое, и дверь открылась.
Внутри пахло её домом. Это очень странно, когда человека уже нет, а запах его жилья ещё стоит. Старый шкаф, кипячёное молоко, немного лекарств, немного пыли. Я постояла в коридоре, не снимая куртки. Потом всётаки разулась, надела тапочки. Её тапочки. Они чуть велики мне.
Я лаборант, работаю в поликлинике уже двадцать семь лет. Привыкла к чужой боли через стекло, через анализы, через цифры. Смотришь на результат, видишь, что плохо, сообщаешь врачу. Всё по инструкции. Я умею не показывать лишнего. Но в мамином коридоре я просто стояла и не двигалась минуты три, наверное. Просто стояла.
Она никогда не говорила, что любит меня. Вот в чём штука. Не «никогда при людях» и не «редко». Никогда. Совсем. За пятьдесят восемь лет моей жизни, за всё, что между нами было, ни разу не сказала этих трёх слов. Я долго думала, что это просто её характер. Потом думала, что это её поколение. Потом думала, что, может, я сама что-то сделала не так, и она обиделась раз и навсегда, только я не знаю за что. Потом перестала думать. Жила просто.
В большой комнате на подоконнике стояли её герани. Четыре горшка. Они ещё живые, хотя поливать их уже некому три недели. Мама за ними очень следила. Я подошла, потрогала землю пальцем. Сухая, но не до конца, ещё не погибли. Я пошла на кухню, нашла кружку, набрала воды из-под крана. Полила.
На кухонном столе лежала её записная книжка. Синяя, обтрёпанная по углам, с резинкой. Я знала эту книжку всю жизнь. Мама записывала туда всё: телефоны, рецепты, суммы долгов, дни рождения. Я открыла её просто так, без всякой цели. Страница с буквой «З». И там моё имя. Злата. И рядом: «28 октября, день рождения». А под ним, маминым почерком, мелко, карандашом: «позвонить».
Просто «позвонить». Напоминание себе. Каждый год она записывала себе напоминание позвонить мне на день рождения. Значит, боялась забыть. Значит, это для неё было важно.
Я закрыла книжку и положила обратно на стол. Села на табуретку. Табуретка скрипнула точно так, как скрипела в моём детстве. Некоторые звуки совсем не меняются.
Она звонила мне каждый год, всегда утром, рано. «Злата, с днём рождения». Голос сухой, деловой. «Как ты?» «Нормально, мам». «Ну и хорошо». И всё. Разговор на полторы минуты. Я всегда ждала чего-то ещё. Не знаю чего. Может, просто ещё немного голоса.
Я пошла в её комнату. Кровать застелена аккуратно, подушки ровно. Нина Фёдоровна, наверное, постаралась. На тумбочке очки, книга, открытая страницей вниз, и стакан с недопитым чаем. Три недели уже стоит. Я взяла стакан, отнесла на кухню, вылила, вымыла. Руки занять надо было чем-то.
В шкафу у неё всё лежало по стопочкам. Халаты, кофты, полотенца. Мама была аккуратная, почти педантичная. Я стала складывать вещи в пакеты, методично, без лишних мыслей. Старалась не думать. Просто руки, просто ткань, просто запах нафталина и чего-то ещё, чего-то тёплого, неуловимого.
В самом нижнем ящике комода, под старыми квитанциями и пожелтевшими бумагами, я нашла конверт. Без подписи. Внутри фотография. Я маленькая, лет пяти, наверное. Сижу на крыльце этого самого дома, щурюсь от солнца. И мама рядом. Она смотрит не в камеру, она смотрит на меня. Смотрит так, что у меня перехватило горло. Я не помню, чтобы она когда-нибудь так смотрела. Или не замечала. Или замечала, но не знала, что делать с этим знанием.
За эту фотографию, наверное, можно отдать многое. Просто знать, что она так смотрела. Хотя бы однажды.
Я долго держала её в руках. Потом положила в карман куртки.
Вещей оказалось не так много. Часа три у меня ушло. Я убралась, протёрла пыль, вынесла пакеты к мусорным бакам. Герани решила забрать домой. Донесла их в четыре захода, укутав в газету от осеннего ветра, хотя ветра почти и не было. Просто осторожно.
На обратном пути остановилась у скамейки около старого тополя. Тополь этот помню с детства, он уже тогда был большой. Сейчас листья с него почти все облетели, лежат вокруг пёстрой кашей. Я села. Достала фотографию, посмотрела ещё раз. Пятилетняя Злата щурится на солнце, ничего не знает, ни о чём не думает. Мама смотрит на неё.
Может, она просто не умела. Не умела говорить это вслух. Может, у неё внутри всё было, а наружу не выходило, как вода, которую плотно закрыли. Я не знаю. Мне пятьдесят восемь лет, и я до сих пор не знаю. Это, наверное, уже не изменится. Это просто теперь так есть.
Я убрала фотографию обратно в карман. Посидела ещё немного. Мимо прошла женщина с собакой, кивнула мне, я кивнула в ответ. Обычная жизнь, обычный сентябрьский день.
Дома я поставила герани на подоконник в большой комнате. Долго переставляла, выбирала, где им будет больше света. Потом поела, уже без аппетита, просто потому что надо. Помыла посуду, послушала, как за окном шумит тополь на ветру, хотя ветра почти нет, просто кажется.
В десятом часу легла. Фотографию положила на тумбочку, рядом с очками. Смотрела в потолок. Думала о том, что завтра на работу, что надо не забыть позвонить Серёже, что гераням нужна будет подкормка. Думала о маме. О том, как она звонила каждый год в половину восьмого утра. О том, что она записывала себе напоминание, чтобы не забыть. О том, что смотрела вот так, и я этого не видела.
Обида никуда не ушла. Я честно скажу. Она не ушла и, может, не уйдёт никогда. Но рядом с ней сейчас лежало что-то ещё. Что-то, у чего нет хорошего слова. Не прощение, нет. Скорее, понимание, что она была такая, как была. Что я её дочь, и это навсегда, и фотография теперь у меня.
Я закрыла глаза. За окном было тихо. Пахло осенью, немного сыростью, немного листьями. Горняк в сентябре пахнет именно так. Я засыпала медленно, без тревоги, и в этом спокойствии было что-то новое. Я не знаю, как это называется. Просто было спокойно.