Сегодня утром я открыла кладовку за холодильником и стояла там минут пять, просто смотрела.
Не знаю зачем открыла. Хотела найти старый зонт, тот, клетчатый, потому что мой сломался ещё в прошлые выходные, а в Уссурийске октябрь такой, что без зонта на улицу лучше не соваться. Дождь здесь не падает, он висит в воздухе, как туман, оседает на волосах, на очках, забирается за воротник. Холодный, настырный. Листья с тополей облетели ещё неделю назад, и теперь город выглядит как старая фотография с плохим контрастом: серое небо, серые дома, серые лужи с маслянистой плёнкой у бордюров.
Зонт стоял в углу кладовки. За коробками с инструментами Серёжи.
Я взяла зонт и ушла. Не стала трогать коробки. Как всегда.
Нас развели три года назад. Серёжа уехал в Хабаровск, там у него была какая-то работа, потом ещё какая-то работа, потом, кажется, женщина, но мне об этом рассказала его сестра, не он сам. Мы не созваниваемся. Он один раз написал, что заберёт вещи при случае. Случай не наступил. Я не напомнила.
В коробках, я знаю, что там. Я не открывала, но знаю. Дрель «Макита», которую он купил с большим воодушевлением и использовал от силы четыре раза. Моток толстой верёвки непонятного назначения. Набор ключей в матерчатом чехле. Ещё какие-то металлические штуки, в которых я никогда не разбиралась. Пахнет там машинным маслом и немного пылью, этот запах я чувствую каждый раз, когда открываю кладовку. Он стал частью квартиры, как скрип третьей ступеньки на лестнице. Привычным.
Мне пятьдесят девять лет. Я перевожу тексты с английского и немецкого, в основном технические, иногда юридические. Работаю дома, за компьютером, в тапочках и в старом свитере с катышками. Это такая жизнь, в которой почти ничего не происходит, и это, в общем, нормально. Я давно перестала ждать, что чтонибудь произойдёт.
Утром я вышла под этот дождь, дошла до магазина, купила гречку и хлеб, вернулась. Зонт промок насквозь, хотя я держала его правильно. Просто такой дождь.
Дома я поставила чайник и пошла в спальню за тёплыми носками. Шкаф там большой, трёхстворчатый, с зеркалом на средней дверце. Зеркало мне не нравится, я давно хотела переставить шкаф так, чтобы не видеть себя, когда вхожу в комнату, но так и не переставила.
Я открыла правую створку, где у меня свитера и джинсы, и вдруг увидела его. Мамино платье.
Оно висит там уже два года. Тёмносинее, почти чёрное, с маленькими белыми цветочками по краю воротника. Шерсть с лавсаном, я помню, как это чувствуется в руках: чуть шершаво, плотно, надёжно. Мама надевала его на все важные случаи. На мой выпускной, я сейчас вспомнила. На похороны тёти Нины. На мой первый развод, тот, давний, с Андреем. Она тогда приехала из Находки специально, сидела рядом и не говорила ничего лишнего, только держала мою руку.
Когда мамы не стало, я забрала это платье себе. Не знаю зачем. Надеть я его не могу, не потому что не подойдёт по размеру, мы с мамой были примерно одной комплекции, а просто не могу. Надену, и что? Похожу по квартире? Выйду в магазин за гречкой? Это кажется мне чем-то неправильным, как будто я присвою чтото, что мне не принадлежит. Мамино место было в этом платье, не моё.
Но и выбросить я его не могу. Я пробовала. Один раз даже сложила его в пакет, завязала и поставила у двери. Простояло там три дня. Потом я развязала и повесила обратно.
Оно пахнет уже только шкафом и немного нафталиновыми шариками, которые я положила на полку, когда моль завелась в прошлом году. Мамин запах, если он и был, давно ушёл. Но я всё равно не трогаю его руками без необходимости. Просто смотрю.
Сегодня я стояла с носками в руке и смотрела на это платье дольше обычного. Наверное, потому что с утра уже была кладовка и Серёжины коробки, и что-то во мне к вечеру накопилось.
Я подумала: вот, Ксюша, пятьдесят девять лет. Двое мужей, оба ушли. Мамы нет четыре года. Дочка Катя живёт во Владивостоке, у неё своя жизнь, своя семья, она звонит по воскресеньям, и это хорошо, это нормально. Но сейчас понедельник, за окном темно уже в пять вечера, за холодильником стоят Серёжины инструменты, а в шкафу висит мамино платье, и я стою посреди этого всего в старом свитере с носками в руке.
Я не заплакала. Я уже, в общем, и не плачу особенно. Просто иногда бывает такое ощущение, что внутри что-то сжимается и никак не разжимается. Не больно, а скорее тесно.
Я надела носки, пошла на кухню, заварила чай. Нашла в шкафчике печенье, то, овсяное, которое покупаю на автомате, хотя оно мне особо не нравится. Поставила перед собой на стол. Посидела.
Потом достала из ящика телефон и написала Кате: «Как вы там?» Она ответила через двадцать минут: «Хорошо, мам, Мишка заболел, сопли, но ничего серьёзного. У тебя как?» Я написала: «Нормально. Дождь тут». Она прислала сердечко.
Это всё. Этого достаточно, в принципе.
Я сидела ещё немного с чаем, потом убрала кружку в раковину, вытерла стол. Выключила свет на кухне. Прошла в спальню, не глядя на шкаф. Легла.
Матрас продавился немного с моей стороны, с правой, а левая сторона ровная, как новая, потому что там уже три года никто не спит. Я сначала спала посередине, потом вернулась на свою сторону. Такие вещи сами происходят, без решений.
Октябрьский ветер тихонько шёл в щель между рамами. Звук такой, почти как чьё-то дыхание. Не страшный, просто звук.
Я думала, опять буду лежать долго, как обычно бывает, когда накопится. Но нет. Что-то сегодня отпустило. Может, потому что я дала себе просто постоять и посмотреть. На коробки в кладовке. На платье в шкафу. Не стала убегать, не захлопнула дверцу немедленно.
Они никуда не денутся, эти вещи. И я их никуда не дену. Пока не смогу. Когда смогу, то сделаю. А сейчас пусть стоят.
Это не решение. Это просто то, что есть.
Я закрыла глаза. В щель тянуло холодом, и я натянула одеяло до подбородка. За окном прошла машина, плеснула колесом по луже. Где-то наверху соседи двигали стулья.
И я уснула. Легко, почти сразу, как не засыпала уже давно.
Не знаю, снилось ли мне чтонибудь хорошее.
Но платье по-прежнему висит в шкафу. И коробки стоят за холодильником.
И утром снова будет дождь.