Я знала, что это последний раз, ещё с вечера. Просто знала, и всё. Легла, не могла уснуть, смотрела в потолок, где лампочка давно перегорела и я всё не меняла её. Лежала в темноте и думала: утром встану, оденусь, выйду. Последний раз.
Пятнадцать лет я ходила одним и тем же путём. От своего дома на Чернышевского до проходной фабрики. Двадцать три минуты пешком, если не скользко. Двадцать восемь, если гололёд. Я знала каждую выбоину на тротуаре, каждый столб, каждую собаку, которая лаяла за серым забором на углу Пролетарской. Ту собаку, кстати, уже года три как нет. Но я всё равно каждый раз чуть замедлялась у того забора по привычке.
Встала в пять сорок, как всегда. Будильник я давно уже не ставлю. Тело само помнит. Прошла на кухню, включила чайник. За окном было совсем темно, только фонарь на столбе мигал, как мигал все эти годы. Снег шёл. Не сильно, но упрямо, мелкий такой, колючий. Февральский снег. Он не красивый, не пушистый, он просто надоевший. Лежит везде серыми комками, и непонятно, когда это кончится.
Налила кипятку в кружку. Я не пью кофе, никогда не пила. Просто кипяток с ложкой варенья, смородинового, из прошлогодних запасов. Постояла у окна, подержала кружку двумя руками. Ладони согрелись. Снаружи ветер шёл низом, гнал позёмку вдоль дороги.
Документы о выходе на пенсию я подписала ещё в пятницу. Ирина Сергеевна, кадровик, смотрела на меня поверх очков и говорила что-то про заслуженный отдых. Я кивала. Что тут скажешь. Заслуженный. Тридцать один год на фабрике, из них пятнадцать на этом маршруте. До того я жила на другом конце города, ездила на автобусе. Но потом разменяла квартиру после того, как Витя уехал в Саратов, и оказалось, что до работы теперь пешком. Это было хорошо. Это оказалось даже очень хорошо.
Оделась медленно. Пальто коричневое, шерстяное, с большими пуговицами. Купила его восемь лет назад на рынке, и оно до сих пор тёплое, только воротник немного вытерся. Шапку серую, вязаную. Сапоги на низком каблуке, тяжёлые, надёжные. Намотала шарф, тот самый, тёмносиний, который мне связала Надя, соседка, три зимы назад. Надя в прошлом году переехала к дочери в Балашов. Мы созваниваемся иногда. Редко.
Вышла на лестничную площадку. Замок хлопнул. Я не стала проверять, закрыто ли, хотя обычно проверяю. Просто пошла вниз.
На улице ударило холодом в лицо сразу, без предупреждения. Не злобно, а так, по-февральски, равнодушно. Снег шёл всё так же, мелко и упрямо. Под ногами скрипело. Я поправила шарф, закрыла нос и пошла.
Первый отрезок, от подъезда до угла, я всегда прохожу быстро. Тут продувает, дома стоят так, что ветер свистит в промежутке между ними. Я и сейчас прошла быстро, даже не заметила как. Ноги сами несли. Они этот путь помнят лучше, чем голова.
На углу Чернышевского и Советской стоит берёза. Просто берёза, ничего особенного. Но каждое утро, все эти пятнадцать лет, я проходила мимо неё. Весной она распускалась позже всех деревьев в округе. Летом давала тень. Осенью роняла листья прямо на тротуар, мокрые, жёлтые, и я старалась на них не наступать, потому что скользко. А зимой стояла вот так, вся в инее, и ветки её чуть поскрипывали. Сейчас они тоже скрипели. Я остановилась на секунду. Потом пошла дальше.
По Советской шла дворничиха, тётя Зина, хотя какая она тётя, наверное, мне ровесница. Гребла снег широкими взмахами, дышала тяжело, пар валил от неё облаком.
"Аделина Михайловна, доброе утро," сказала она, не останавливаясь.
"Доброе, Зина," ответила я. И добавила, сама не зная зачем: "Последний день сегодня."
Она подняла голову, посмотрела. Кивнула. Что-то сказала, но ветер унёс слова. Я и не переспрашивала. Мы обе пошли дальше в разные стороны.
Самое красивое место на маршруте, я всегда так считала, это перекрёсток у старого дома с наличниками. Дом деревянный, двухэтажный, окна с резными ставнями, облупившимися, но всё равно красивыми. Не знаю, кто там живёт, живёт ли вообще. Но каждое утро я смотрела на эти ставни и думала: вот же умели раньше. Вот же делали так, чтобы не просто стены, а ещё и красиво. Сейчас я снова посмотрела. Ставни под снегом, верхние петли у одного совсем проржавели, перекосило. Скоро совсем упадёт, наверное.
Пошла медленнее. Не специально. Просто ноги сами замедлились.
Дальше был мой любимый запах. Это сложно объяснить. Где-то здесь, в квартале от фабрики, по утрам пахнет сладким. Не приторно, не тошнотворно, а так, ненастойчиво. Ваниль, карамель, что-то тёплое. Когда я только начала ходить этим путём, этот запах каждое утро поднимал настроение. Потом я перестала это замечать. А потом, года через три, снова заметила и удивилась, что перестала замечать. Сегодня я специально остановилась и стала нюхать воздух. Холодный, колючий, с примесью снега и выхлопного газа от проехавшей мимо машины. И где-то внутри всего этого, тихо, едва уловимо, карамель. Я стояла и дышала. Долго, наверное. Минуту, может. Машина проехала, брызнув из лужи под снегом.
На фабрике меня ждали. Я это знала. Девочки из смены сказали, что хотят сделать что-то вроде маленьких проводов. Наташа, которая пришла к нам семь лет назад совсем молодой и которую я учила всему сама, прислала вечером сообщение: "Аделина Михайловна, мы вас любим. Приходите, мы чай накрыли." Я ответила: "Спасибо, приду." Смотрела на экран телефона долго. Потом убрала его.
Наташа хорошая. Она справится без меня. Она и так справляется, уже давно.
Проходная была уже видна. Жёлтый огонь над воротами, полосатый шлагбаум. Охранник Сергей Петрович, наверное, уже там, пьёт свой чай из термоса, смотрит на мониторы. Он каждое утро говорил мне "здравствуйте" и каждый вечер говорил "до свидания". Пятнадцать лет. Сегодня он скажет "до свидания" в последний раз. Или не скажет ничего особенного, просто кивнёт, как обычно. Люди редко замечают, что чтото происходит последний раз.
Я остановилась. Не дойдя до проходной метров сто. Просто остановилась посреди тротуара.
Снег шёл. Фонари ещё горели, хотя небо уже начинало чуть светлеть, не по-настоящему светлеть, а так, становиться чуть менее тёмным. Этот серый предрассветный свет, наверное, самый честный свет. В нём ничего не приукрасишь.
Я подумала: а что будет завтра утром? Будильник не зазвонит, я и не ставлю. Но тело проснётся в пять сорок. И куда мне идти. Встану, налью кипятку. Буду смотреть в окно на тот же фонарь. Снег будет идти. Или уже нет, уже март, уже какая-то капель. Я не знаю, что делают люди, которые выходят на пенсию. Наверное, у них есть внуки. У меня нет внуков. Витя живёт в Саратове, у него своя жизнь, он звонит на праздники, мы разговариваем по десять минут.
Я не жалуюсь. Я просто говорю, как есть.
Постояла ещё. Потом развернулась и пошла обратно. Медленно. По тому же тротуару, мимо деревянного дома с наличниками, мимо берёзы, мимо того места, где пахнет карамелью. Запаха уже почти не было, ветер поменял направление.
Дошла до своего угла. Остановилась снова.
Рассветало. Совсем чуть-чуть, но рассветало. Небо стало из чёрного тёмносерым, потом просто серым. Снег не прекращался. Берёза поскрипывала.
Я стояла и смотрела на свой подъезд. На окна первого этажа, где горел свет у кого-то из соседей. На фонарь, который продолжал мигать. На снег, который ложился на козырёк над дверью и сразу же сдувался ветром.
Потом я достала из кармана ключи. Подержала в руке. Железо было холодным, почти обжигало пальцы.
И я пошла. Куда именно, я скажу вам честно: я и сама не очень понимала в ту минуту. Ноги шли, и я шла вместе с ними, а February вокруг был всё такой же, серый, упрямый, с мелким своим снегом, и где-то там впереди, за кварталом, в холодном воздухе едва угадывался запах карамели.