Мама позвонила в среду, около полудня. Я как раз стояла в третьем зале, рядом с витриной, где лежат образцы минералов. Сейчас в музее пусто, июль, жара, туристов почти нет, местные тоже не ходят. Только изредка забредёт какаянибудь бабушка с внуком, постоит минут десять и уйдёт. Телефон завибрировал в кармане халата, я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри чтото сжалось. Не сильно. Просто привычно.
Мы не разговаривали месяца три. Не поссорились, просто так получилось. Она не звонила, я не звонила. Это у нас всегда так было.
Я ответила.
«Жанна, ты в порядке?» Голос у неё сухой, деловитый. Будто она уточняет, правильно ли заполнен какойнибудь документ.
«В порядке, мама. А ты?»
«Давление скачет. Врач выписал новые таблетки. Дорогие».
Я сказала, что переведу деньги. Она сказала «ладно» и повесила трубку. Разговор занял минуты три. Я убрала телефон и долго смотрела на кусок малахита за стеклом. Зелёный, холодный на вид. Гладкий.
Маме семьдесят два года. Она живёт в той же квартире на улице Мира, где я выросла. Там всегда пахло варёной картошкой и чемто ещё, чему я так и не нашла названия. Немного сыростью, немного старым деревом, немного самой мамой. Этот запах я помню лучше, чем её голос в детстве. Странно, правда.
После работы я шла домой пешком. В Ухте в июле бывает такая жара, что асфальт мягкий, и подошвы чуть залипают. Солнце стоит высоко и долго, небо белёсое от жары, не синее. Деревья вдоль проспекта стоят пыльные, листья у них как будто устали. Я шла и думала о маме, как всегда думаю о ней после звонков: вспышками, короткими картинками.
Вот ей лет сорок пять, примерно как мне сейчас. Она сидит за кухонным столом, проверяет мои тетради. Молчит. Находит ошибку, ставит галочку карандашом. Молчит дальше. Я стою рядом и жду чегото. Сама не знаю чего. Какогото слова. Она закрывает тетрадь и говорит: «Иди спать». Всё.
Или вот другое. Мне лет тринадцать, я упала с велосипеда, ободрала колено. Пришла домой в слезах. Мама посмотрела на колено, молча достала зелёнку, помазала. Больно было страшно, я заскулила. Она сказала: «Терпи, ничего страшного». Не грубо. Просто. Как факт.
Она никогда не говорила «я тебя люблю». Никогда. Я это поняла не в детстве, а гора́здо позже, уже взрослой. В детстве не замечаешь отсутствия, когда не знаешь, что оно должно быть. Потом кто-то... нет, потом я прочитала книгу, или посмотрела фильм, уже не помню. И вдруг увидела, как мама говорит дочке «люблю тебя», просто так, за завтраком. И внутри у меня прошла какаято волна. Не боль. Скорее узнавание. Вот чего не было.
Дома было душно. Я открыла окна, но воздух снаружи был такой же горячий, только с запахом пыли и разогретого бетона. Я поставила чайник, переоделась, легла на диван прямо в одежде. Смотрела в потолок.
Мама работала всю жизнь бухгалтером. Папа ушёл, когда мне было шесть. Она тянула нас одна, меня и брата Серёжу. Не жаловалась. Никогда. Я не помню, чтобы она плакала. Не помню, чтобы она говорила, что устала. Она просто делала всё, что надо: готовила, стирала, ходила на собрания, платила за квартиру. Машина без пара. Точная, надёжная, непробиваемая.
Я думаю, она любила нас. Наверное. По-своему. Это её способ: накормить, одеть, заплатить. Не говорить, а делать. Только мне всю жизнь было мало этих действий. Мне нужны были слова. Такие простые слова, три слога, ничего не стоят. Но она их не говорила. Не умела. Или не считала нужным. Я до сих пор не знаю, что из этого правда.
Чайник засвистел. Я встала, заварила чай, села у окна. Снизу доносились голоса детей, но двор был почти пустой, только двое мальчишек гоняли мяч у гаражей. Жара прибила всех по домам.
Я думала: вот мне сорок восемь лет. Я живу одна. Муж ушёл восемь лет назад, детей у нас не было, так вышло. Работаю смотрителем. Стою в залах, слежу, чтобы никто не трогал экспонаты руками. Каждый день примерно одинаковый. Это не жалоба. Просто факт. Мама говорила «просто факт» часто. Я, наверное, переняла.
И вот что странно: я не злюсь на неё. Злилась раньше, лет в двадцать пять, потом в тридцать. Злость была острая, обидная. Думала: почему не могла сказать? Одно слово! Три слога! Я же была ребёнком, я же нуждалась. Потом злость стала тупой, потом она просто куда-то делась. Осталась вот эта тихая пустота. Не яма, не пропасть. Просто место, где могло бы чтото быть, а его нет.
Серёжа звонит маме каждую неделю. Он вообще другой, у него всё как-то проще. Когда я однажды сказала ему про слова, он посмотрел на меня и сказал: «Жань, она же возила нас на море». Как будто это ответ. Наверное, для него это и правда ответ.
Вечером стало немного прохладнее. Я вышла на балкон. Над городом небо порозовело, солнце садилось медленно, как всегда в июле. Где-то далеко лаяла собака, потом замолчала. Сосед снизу гремел кастрюлями, слышно было через открытое окно. Обычный вечер.
Я думала о маме. О том, как она берёт трубку: сразу, с первого гудка. Всегда. Что бы она ни делала. Это я заметила давно. Она никогда не скидывает звонок, никогда не перезванивает потом. Берёт сразу. Может, это тоже её способ. Может, в этом «беру сразу» и есть чтото такое, что она не умеет сказать вслух.
Я достала телефон. Долго держала его в руках. Экран нагрелся от жары, тёплый, почти горячий. Я открыла переписку с мамой. Там были одни переводы денег и редкие сообщения про таблетки, про давление, про то, что у Серёжи родился ещё один внук. Я листала эту переписку и чувствовала себя как в том третьем зале с минералами. Тихо. Пусто. Стекло между мной и чемто живым.
Я начала набирать сообщение. Пальцы двигались медленно, я несколько раз стирала. Написала: «Мама, я хочу тебе сказать». Стёрла. Написала: «Мама, я думаю о тебе». Стёрла. Написала: «Мама, я люблю тебя». Посмотрела на эти слова. Три слога, четыре слова, ничего не стоят. Или стоят всё.
Курсор мигал.
Небо за балконом из розового стало лиловым, потом серым. Собака внизу снова залаяла и снова замолчала. Я сидела и держала телефон в руке. Экран потух. Я нажала кнопку, он снова загорелся. Сообщение было на месте. Непрочитанное. Неотправленное.
Я подумала: а вдруг она скажет в ответ «ладно»? Или вообще ничего не ответит? Она умеет не отвечать на то, на что не знает, как ответить. Я это знаю. И всётаки. Всётаки иногда думаешь: а вдруг нет? А вдруг она сидит сейчас там, на кухне с запахом картошки, и ждёт. Не умеет сказать первой, но ждёт. Мы с ней вообще очень похожи. Это я тоже поняла поздно.
Ночью в Ухте июльской почти не темнеет. Я сидела на балконе ещё долго. Пила остывший чай. Слушала, как город затихает. Телефон лежал на коленях.