Я купила билет ещё в феврале, когда за окном лежал серый снег и казалось, что апрель никогда не наступит. Просто зашла на сайт, выбрала дату, оплатила картой. Почти не думала. Руки сами нажали «подтвердить», и я сидела потом минут десять, смотрела в экран и не понимала, что именно сделала.
Мы с Колей ездили туда три раза. Последний раз в мае, за два месяца до того, как его не стало.
Я работаю почтальоном уже двенадцать лет, хожу по одним и тем же улицам, знаю каждый палисадник, каждую собаку за каждым забором. Шахты, город небольшой, и люди здесь тоже знают меня. Тётя Лиля с сумкой. Кто пенсию принесёт, кто письмо, кто квитанцию. Я привыкла быть нужной по расписанию. Пришла, отдала, улыбнулась, пошла дальше. Это удобно. Пока идёшь, не думаешь.
Апрель в этом году пришёл неожиданно тёплый. Земля раскисла, пахло мокрой корой и прошлогодними листьями, которые почемуто не убрали с тротуаров. По утрам туман, а к обеду уже можно расстегнуть куртку. Птицы вернулись, галдят под окном с шести утра, я просыпаюсь и несколько секунд лежу с закрытыми глазами и притворяюсь, что всё как раньше.
Соседка Нина Петровна спросила меня во дворе, куда это я с чемоданом собираюсь.
«К морю», сказала я.
«Одна?»
«Одна.»
Она посмотрела так, как смотрят на человека, который сказал чтото неловкое. Потом кивнула и пошла к своему подъезду. Я не обиделась. Она не со зла. Просто не знает, что говорить. Никто не знает. Это я за год поняла точно.
Год. Ровно год прошёл к тому моменту, как я садилась в автобус до Ростова. Девятое апреля. Я считала дни не специально, просто они как бы сами считаются. Я думала, кто нибудь позвонит. Сестра его, Тамара. Или Олег с работы, они же дружили двадцать лет. Или хоть кто нибудь напишет, пришлёт сообщение. Нет, я не жду цветов, не жду торжественных слов. Просто чтобы кто нибудь сказал: помню. Я тоже помню. Только это.
Никто не позвонил.
Я зарядила телефон, убрала его в сумку и вышла на остановку.
В Ростове пересадка, два часа ждать. Я сидела в зале ожидания, пила кофе из картонного стакана, кофе был горячий и горький, без сахара, я уже три года пью без сахара и не могу вспомнить, когда это началось. Рядом сидела молодая женщина с девочкой лет пяти. Девочка ела печенье и крошила на сиденье, мать убирала крошки салфеткой автоматически, не глядя, они обе смотрели в одну точку. Мне почемуто стало хорошо от этого. От этой обычности. От того, что мир продолжает просто быть.
До Азова я доехала ближе к вечеру. Мы с Колей всегда останавливались в одном месте, маленький частный дом на улице Садовой, хозяйка Валентина Ивановна, пожилая женщина с кошкой Мусей. Я позвонила ей ещё в феврале, она сразу узнала меня по голосу.
«Лилечка, вы вдвоём?»
«Нет», сказала я. «Я одна в этот раз.»
Пауза. Совсем короткая, но я её почувствовала.
«Хорошо, комнатка вас ждёт.»
Она открыла дверь, когда я подошла к калитке. Стояла на крыльце в домашней кофте, кошка Муся сидела у её ног и смотрела на меня жёлтыми глазами. Валентина Ивановна ничего не спросила. Взяла мой чемодан, понесла сама, хотя я говорила, что сама донесу. Провела в комнату, зажгла бра над кроватью, показала, где полотенца.
«Ужинать будете?»
«Нет, спасибо. Я не голодна.»
Она вышла, прикрыла дверь. Я села на кровать. Та же комната, тот же скрипучий паркет, те же занавески в синюю полоску. Я положила руки на колени и сидела так, наверное, полчаса. За окном темнело, и небо было ещё светлым с одного краю, розоватым, апрельским. Муся пришла и пошла ногами по моим коленям, топталась и мурчала. Я гладила её, и это было хорошо. Тёплая живая тяжесть.
Утром я пошла к морю.
Азовское море в апреле холодное и мутноватое, цвета разбавленного чая. Берег почти пустой. Несколько рыбаков с удочками, двое мужчин с собакой. Волн почти нет, вода только чуть слизывает гальку у берега с тихим шорохом. Я стояла и слушала этот звук. Он всегда меня успокаивал. Ещё с детства, хотя к морю в детстве я попала поздно, лет в десять, с родителями.
Коля любил сидеть прямо на берегу, на камнях. Снимал кроссовки, закатывал джинсы, опускал ноги в воду и шипел. Говорил, что холодная, но всегда опускал. Я смеялась над ним. Он говорил: «Зато сразу чувствуешь, что живой.»
Я сняла кроссовки. Носки тоже. Закатала джинсы. Зашла в воду по щиколотку.
Она была очень холодная.
Я стояла и смотрела на горизонт, где вода смыкалась с небом. Небо было белёсое, апрельское, без единого облака. Ноги онемели через минуту, но я не выходила. Я не думала ни о чём конкретном. Просто стояла. Просто была там.
Потом я вышла, вытерла ноги краем куртки, обулась и пошла вдоль берега. Долго шла, наверное, час. Я думала о том, что он был бы сейчас здесь. Нашёл бы плоский камень и попробовал бы пустить по воде. Он умел это плохо, камень всегда сразу тонул, и он сердился. Я всегда смеялась, а он сердился. Господи, какая глупость. Что за глупость, думать об этом.
На обратном пути я купила в маленьком киоске пакетик жареных семечек. Шла и лузгала. Чайки кружили над водой, кричали. Ветер был слабый, с моря, солёный.
Я вернулась в комнату, легла поверх покрывала и уснула. Без снов. Это был первый раз за много месяцев, что я уснула днём и проснулась без ощущения, что не отдохнула. Я лежала и смотрела в потолок, на котором было маленькое пятно от прошлогоднего дождя. И мне не было плохо. Не было хорошо. Было просто тихо.
Вечером Валентина Ивановна всё же накормила меня. Картошка с луком и солёными огурцами, кусок белого хлеба. Мы сидели на кухне, она не спрашивала ни о чём, рассказывала про Мусю, про соседей, про то, что в этом году рано зацвела черешня. Я слушала и ела. Огурцы были очень вкусные, хрустящие, пахли чесноком и укропом.
Потом я вышла на крыльцо с чаем. Уже стемнело. В саду пахло мокрой землёй и чемто цветущим, не знаю чем. Небо было ясное, звёзд много. Муся пришла, потёрлась о ногу и ушла куда то в темноту.
Год. Я думала: целый год я каждое утро встаю, надеваю свою куртку, беру сумку и иду. Разношу письма, квитанции, пенсии. Говорю «здравствуйте», говорю «распишитесь», говорю «до свидания». Прихожу домой, кормлю кота. Ложусь. Встаю. Иду. Всё это я делаю, и мир вокруг никак не отреагировал на то, что произошло. Черешня цветёт. Птицы галдят. Люди пьют кофе и крошат печенье на сиденья в залах ожидания.
Я не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо. Наверное, так и должно быть.
Я не плакала в тот вечер. Я вообще не так часто плачу, как можно было бы ожидать. Иногда накатывает неожиданно: увижу чьито кроссовки в прихожей, услышу песню, почую запах его табака на чужой куртке в автобусе. Вот тогда. А запланированно, в нужный момент, не получается.
Я держала стакан с чаем обеими руками. Он был уже не горячий, тёплый. Я смотрела на небо.
Завтра утром автобус в Ростов, оттуда домой. Опять апрельские лужи, галдящие птицы, сумка с квитанциями. Нина Петровна во дворе спросит, как съездила. Я скажу: хорошо, спасибо. Это будет правда.
Я поставила стакан на перила крыльца. Обхватила себя руками, потому что стало прохладно. И подумала вдруг, что надо сказать ему чтото. Не вслух, просто так. Внутри. Потому что больше некому сказать, а слова всё равно есть.
Я думала: Коля, я была сегодня в воде. Холодно, как ты и говорил. Ты был прав, это правда помогает почувствовать, что живой. Я стояла там и думала о тебе. И о том, что я, наверное, ещё долго буду вот так. Приезжать, стоять, думать. Не знаю, правильно ли это. Не знаю, надо ли. Но я точно знаю, что в следующем апреле я снова куплю билет. И, может быть, в апреле после следующего. Потому что это моё. Потому что я хочу помнить. Потому что если я перестану приезжать, то я не знаю, что тогда...