Сегодня я чинила пианино у Галины Петровны с улицы Ленина. Старый «Беларусь», весь в царапинах, с пожелтевшими клавишами. Она виновато объяснила, что инструмент достался от свекрови, что никто в семье не играет, но выбросить рука не поднимается. Я кивнула, открыла крышку, начала работать. За окном цвела сирень, такая густая и бесстыдно пахучая, что даже здесь, в комнате, запах стоял плотно, почти физически. Я вдыхала его и думала не о пианино.
Думала о Сашеньке.
Ему сейчас двадцать восемь. Это если считать. Я всегда считаю. Как будто держу в голове какой-то счётчик, который не выключается.
Мы развелись с Геннадием, когда Саше было одиннадцать. Это были долгие, изматывающие переговоры. Не крик, нет. Мы с Геннадием никогда особо не кричали. У нас всё происходило тихо, на низких тонах, как будто оба боялись разбудить что-то, что лучше пусть спит. И в итоге Саша сказал, что хочет жить с папой. Сказал это мне лично. Смотрел в пол и сказал. Я помню его тогдашние кроссовки, серые с синей полосой. Помню, как он переступил с ноги на ногу. Помню, что за окном шёл снег.
Я не стала спорить. Наверное, надо было. Наверное, надо было сесть, взять его за руки и объяснить, поговорить, что-то там такое важное сказать. Но я не нашла слов. Я просто кивнула, как киваю заказчикам, когда они объясняют мне историю своего инструмента. Вежливо и пусто.
Потом я очень долго убеждала себя, что сын сделал правильный выбор. Что Геннадий и правда был лучшим родителем из нас двоих. Что у него квартира больше, что он умеет готовить, что он не пропадает на вызовах с утра до вечера. Я убеждала себя, и иногда даже получалось.
Молоточек на ля первой октавы оказался изношен, войлок совсем съеден. Я достала из чемоданчика нужный, начала менять. Руки делали своё, голова жила отдельно. Так у меня всегда. Поэтому я и держусь в профессии. Руки не забывают.
После развода Саша приходил ко мне по выходным. Первые год-два это было ещё похоже на жизнь. Он сидел на кухне, ел мои котлеты, рассказывал про школу. Я слушала и старалась не показывать, как мне хорошо от того, что он просто здесь, просто ест и говорит. Потом выходные стали реже. Потом появились друзья, секции, какие-то дела. Это нормально. Я понимаю. Я сама в его возрасте не особо рвалась домой.
Но где-то там, после пятнадцати, после шестнадцати, я почувствовала, что между нами натянулась какая-то плёнка. Он звонил в день рождения, на Новый год, иногда ещё. Говорил правильные вещи. «Как ты, мам?» «Нормально, сынок». «Ну и хорошо». И всё. Мы оба молчали в трубку и знали, что говорить больше не о чём. Вернее, есть о чём, просто не знаем как.
Галина Петровна принесла чай в стакане с подстаканником. Настоящий, не пакетиковый, с запахом. Поставила рядом на край стола блюдце с печеньем и вышла, потому что почувствовала, наверное, что я не расположена разговаривать. Хорошая женщина. Я такой знак внимания запомнила.
Пила чай и смотрела в окно. Тополь напротив уже пушится. В Сафоново это всегда в мае начинается, и каждый год одно и то же: неделю пух летит, набивается в щели, лежит у порогов белыми клочьями. Я не люблю тополиный пух. Он похож на что-то недоделанное. Вроде снег, а не снег. Вроде красиво, а на самом деле просто мусор.
Я подумала о том, что лучшие годы, о которых принято говорить с придыханием, прошли мимо меня как-то сбоку. Не то чтобы они были плохими. Просто я всё время была чуть-чуть не там, куда надо смотреть. Работала, ездила по вызовам, настраивала чужие инструменты, слушала чужую музыку. А своего, того, что должно было быть самым важным, не слышала.
Саша последний раз приезжал на мой день рождения в феврале. Принёс торт из кулинарии, мы сидели за столом вдвоём, пили чай. Он повзрослел, возмужал, стал похож на Геннадия. Спрашивал про здоровье, про работу. Я спрашивала про его работу, про жизнь. Он отвечал коротко. Я отвечала коротко. Мы оба старались. Это было видно. Именно то, что мы оба старались, было больнее всего.
Когда он уходил, я обняла его в прихожей. Он немного напрягся, не резко, не грубо, просто чуть-чуть. Как напрягается человек, которого обнимают не очень близкие люди. И я это почувствовала сквозь его куртку. Куртка была пуховая, плотная, и всё равно я почувствовала.
Пианино ожило к обеду. Я проиграла гаммы, потом взяла несколько аккордов. Строй держался хорошо. Инструмент, в общем, был в порядке, просто давно без внимания. Это часто так: люди думают, что раз не играют, то и не нужно. А пианино рассыхается, расстраивается, молчит. Ему тоже нужно, чтобы к нему приходили.
Галина Петровна заглянула.
«Готово?»
«Готово. Молоточек заменила, вот здесь немного дребезжало, подтянула. Будете играть?»
Она засмеялась. «Да я и не умею. Это я так, чтобы стояло».
Я улыбнулась, собрала инструменты, взяла оплату. Вышла на улицу.
Улица Ленина в мае выглядит неплохо. Деревья уже в листве, солнце низкое, тёплое, не летнее ещё, а именно майское, мягкое. Я шла к остановке и думала, что вот ещё один день. Хороший, в общем, день. Работа сделана. Деньги есть. Сирень пахнет так, что голова кружится. Жить можно.
Только вот это «жить можно» стало у меня главным мерилом. Не «хорошо», не «радостно», а именно «можно». Терпимо. Переносимо.
Я помню, как мечтала. Лет в тридцать, до развода ещё. Мечтала выучить Шопена, настоящего, не этюды. Мечтала съездить на море с Сашей, не в пансионат, а так, вольно, с палаткой. Мечтала, что когда он вырастет, мы будем с ним разговаривать как взрослые люди. По-настоящему, о важном.
Ничего из этого не случилось. Не потому что кто-то запретил. Просто как-то не вышло. Время шло, дни складывались в недели, недели в годы. Я работала. Саша рос у Геннадия. Однажды я заметила, что мне пятьдесят. Потом пятьдесят пять.
На остановке стояла молодая женщина с коляской. Ребёнок в коляске спал. Женщина смотрела в телефон. Я посмотрела на неё и подумала: она сейчас думает, что всё ещё впереди. И она права. Пусть думает. Пусть подольше думает.
Автобус не шёл. Я стояла и слушала город. Где-то во дворе дети гоняли мяч, слышны были их голоса, смех, чейто крик. Воробьи возились в пыли. Пух с тополей летел горизонтально, его нёс лёгкий ветер.
Я достала телефон, открыла последнюю переписку с Сашей. Апрель, его поздравление с Пасхой. Две фразы и смайлик. Я ответила тоже коротко. Больше ничего.
Я подумала написать ему. Не по поводу, не с вопросом, а просто так. «Саша, я тут иду с работы, сирень цветёт, я вспомнила, как ты любил сирень в детстве, помнишь, мы рвали её у бабушки в Починке?» Я подумала об этом. И не написала. Побоялась, что он ответит формально. Что напишет «да, мам, помню» и замолчит. И это будет хуже, чем если я просто не пишу.
Это трусость, я понимаю. Обычная трусость взрослого человека, который боится получить в ответ пустоту.
Автобус наконец пришёл. Я села у окна. За стеклом проплывали дома, деревья, знакомые улицы. Я знаю этот город наизусть. Тридцать лет здесь. Знаю, где у кого какое пианино, знаю голос каждого инструмента. А вот голос собственного сына знаю плохо. В этом есть что-то очень горькое, и к этой горечи я уже почти привыкла. Почти.
Дома я открыла окно. Вечер был тёплый, длинный, майский. Такие вечера всегда казались мне немного обещающими. Как будто ещё не поздно. Как будто день ещё не кончился и что-то может измениться, случиться, повернуться.
Я поставила чайник, достала чашку. Села у окна. Запах сирени добрался и сюда, смешался с запахом старого дерева, пыли на подоконнике, чего-то домашнего и привычного.
И тут зазвонил телефон.
Я посмотрела на экран.