Они уехали в воскресенье утром. Сначала Сергей с семьёй, потом Лариса. Я стояла у окна и смотрела, как машины выруливают со двора одна за другой, и думала о том, что надо бы помыть посуду. Там, на кухне, стояли тарелки после поминок, и запах холодца с чесноком всё ещё держался в квартире, тяжёлый такой, липкий запах. Июльский жар к полудню превратил воздух в нечто осязаемое, почти твёрдое.
Я помыла посуду. Это заняло минут сорок. Я тёрла каждую тарелку тщательнее, чем следовало, и вода была горячей, почти обжигающей, и мне это нравилось. Хоть что-нибудь чувствовать кожей, пока голова ничего не чувствует.
Виктора не стало десять дней назад. Сердце. Он сидел вот здесь, за этим столом, пил чай, смотрел в окно. Я была на кухне. Потом услышала, как упал стул.
Вот и всё. Пятьдесят один год вместе, и стул упал.
Когда посуда была вымыта и расставлена по местам, я не знала, что делать дальше. Это странное ощущение. Я прожила семьдесят пять лет, большую часть из них умела заполнять время. Работа, экспедиции, теодолит на плече, сапоги по колено в грязи где-нибудь в тайге под Усть-Илимском. Потом пенсия, Виктор, огород на даче, внуки на лето. Я всегда знала, что делать дальше.
А сейчас стояла посреди кухни с мокрыми руками и не знала.
За окном Ангарск тихо плавился. Наш дом на улице Карла Маркса старый, пятиэтажка шестидесятых, стены толстые, но к вечеру квартира всё равно набирает жар за день и держит его, как печка. Я открыла форточку. Снизу потянуло асфальтом и пылью, и ещё чемто неопределённым, что бывает только в таких дворах, в таких городах, в такую жару. Тополиный пух давно осел, но запах тополей остался. Виктор не любил тополя. Говорил, что они неаккуратные деревья.
Я пошла в комнату и села на его кресло. Не в своё, а в его. Не знаю зачем. Оно было чуть ниже моего, и я всегда смеялась, что он разваливает кресло своим весом, а оно просто продавлено именно под него, под его спину, под его плечи. Я сидела в нём и смотрела на комнату с непривычной точки. Чуть другой угол. Телевизор выглядит иначе. Окно, окно то же самое, просто чуть левее.
На подоконнике стоял его будильник. Старый, с облупившейся краской, он давно не ходил, но Виктор держал его там по привычке. Я взяла будильник в руки. Он был тёплый от солнца, лёгкий. Я потрясла его. Внутри что-то тихонько перекатилось, какая-то сломанная деталь.
Сергей спросил меня позавчера: "Мама, может, к нам переедешь? Хоть на время." Я сказала, что подумаю. Я не буду думать. Мне семьдесят пять, у меня вся жизнь в этих стенах. Здесь полка с моими папками из экспедиций. Здесь шкаф с его свитерами, которые я не буду выбрасывать. Ну и не буду, и что.
Лариса перед отъездом убрала в холодильник всю еду, что осталась после поминок. "Мама, тебе на неделю хватит, не готовь пока." Я кивнула. Лариса молодец. Она всё делает правильно. Она похожа на меня больше, чем я сама сейчас помню.
День тянулся. Я не включала телевизор. Мне казалось, что любой звук сейчас будет неправильным. Чужим. Я привыкла к фону, к тому, что Виктор всегда что-нибудь говорил. Не важное, просто слова. "Ань, где очки?" "Ань, смотри, дождь собирается." "Ань, там по первому кино старое, будешь смотреть?"
Теперь тишина. Не страшная, нет. Просто очень плотная. Как вата.
Часам к пяти я вышла на улицу. Я не знала куда идти, просто не могла больше сидеть. Двор был пустой, даже дети куда-то делись, хотя обычно в каникулы они тут целый день. Скамейка у подъезда раскалённая, на неё не сесть. Я прошла до угла, постояла, вернулась. На асфальте у второго подъезда кто-то нарисовал мелом классики. Давно нарисовал, мел уже поблёк, и кружок от камушка стоял на шестёрке. Я подумала, что, наверное, ребёнок ушёл домой в обед и забыл камушек. Завтра придёт, а его уже унесут или дождь смоет.
Я не знаю, почему меня так зацепили эти классики. Просто стояла и смотрела.
Потом пошла домой.
На лестничной площадке пахло кошкой от соседей и ещё пылью, той летней пылью, что забивается в углы и не выметается. Я поднималась медленно, держась за перила. Колено правое давно уже не то. Виктор всегда говорил, что надо делать гимнастику. Я не делала. Теперь буду, наверное. Не знаю зачем, но буду.
В квартире к вечеру стало совсем душно. Я открыла обе форточки, прошлась по комнатам. Зачем-то зашла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Я редко смотрю на себя в зеркало в последние годы. Там стоит незнакомая пожилая женщина с серыми волосами. Я знаю, что это я. Но всё равно немного удивляюсь каждый раз.
Достала из холодильника судок с гречкой. Поела, стоя у плиты. Не стала садиться за стол. Не готова ещё сидеть там одной.
В девять вечера, когда за окном немного посвежело, я вынула с полки одну из старых папок. Не знаю, какую именно хотела. Взяла наугад. Внутри оказались материалы по топографической съёмке семьдесят восьмого года, Братский район. Я листала кальки с горизонталями, абрисы, списки пикетов, и руки вспоминали всё сами, как будто тело помнит то, что голова уже подзабыла. Вот мой почерк, молодой и мелкий, вот пометки красным карандашом. Я работала тогда быстро и зла была, если инструмент врал. Я и сейчас злюсь, когда что-нибудь врёт. Только теперь это редко пригождается.
Где-то в середине пачки нашлась фотография. Чёрнобелая, маленькая. Мы с Виктором у теодолита, он держит рейку, я смеюсь. Я не помню, кто снимал. Мы оба молодые, ему лет тридцать пять, мне тридцать. На мне энцефалитка и резиновые сапоги. Он смотрит на меня, а не в объектив.
Я долго смотрела на эту фотографию. Потом положила её обратно, закрыла папку и поставила на место.
В одиннадцать я легла. Не сразу в спальню, сначала постояла в дверях. Кровать большая, мы купили её лет двадцать назад, и она всегда была немного велика для двух людей нашего возраста. Я легла на своей стороне. Положила руку на его сторону, там простыня чуть прохладнее. Окно было открыто, и изредка в него тянул еле заметный воздух, не ветер даже, а просто движение.
Я думала, что не усну. Последние десять дней я почти не спала. Ложилась, лежала, думала, вставала, снова ложилась. А тут закрыла глаза и почувствовала, как что-то внутри отпускает. Не отпускает, это неправильное слово. Просто немного ослабевает, как будто чуть приспускает давление. Я слышала, как во дворе далеко проехала машина. Как где-то на соседней улице стукнула форточка. Тихо так всё. Тихо.
Я не плакала. Я, наверное, потом буду плакать, когда что-нибудь напомнит. Его очки на тумбочке. Его чашка. Его свитер, который я не выброшу. Потом. А сейчас просто тишина и чуть прохладная простыня под ладонью, и я засыпаю.
Мне семьдесят пять лет. Я геодезист. Я умею читать рельеф по горизонталям и знаю, что местность всегда сложнее, чем выглядит на карте. Я знаю, что впереди будут дни, которые я не знаю, как прожить.
Но сейчас я сплю. И мне спокойно.