Телефон я нашла в кармане куртки, когда уже возвращалась домой. Было половина девятого вечера, апрельское небо над Выборгом только начинало темнеть по краям, розоватое ещё с запада, тёмно-синее над крышами. Я шла вдоль канала, под ногами хлюпало, пахло мокрым камнем и чемто прелым, живым, как пахнет земля, когда она оттаивает и дышит первый раз после зимы. Я вытащила телефон просто проверить время. И увидела пропущенный вызов.
Папа.
Звонил в шесть сорок три. Я в это время была на операции: кот с разрывом мочевого пузыря, тяжёлый случай, два часа не разгибалась. Телефон лежал в кармане на крючке в коридоре клиники. Я даже не слышала.
Я остановилась прямо посреди тротуара. Какаято женщина обошла меня, покосилась. Я смотрела на экран. Шесть сорок три. Уже прошло почти два часа.
Папе было восемьдесят один. Он жил в Приозерске, один, после того как мама умерла три года назад. Я звонила ему по воскресеньям, иногда в среду. Он никогда не звонил первым. Никогда. За всю мою взрослую жизнь, наверное, раз пять от силы. Он был таким человеком: считал, что беспокоить неловко.
Я нажала на вызов. Гудки шли долго. Я считала их. Один, два, три, четыре. После шестого я нажала ещё раз. После десятого поняла, что трубку никто не возьмёт.
Я позвонила соседке Валентине Ивановне, которой давно оставила запасной ключ. Она взяла почти сразу, сонным голосом, хотя было ещё совсем не поздно.
"Соня, подожди, я сейчас."
Я слышала, как она идёт, как скрипит дверь. Потом долгое молчание. Потом её голос, другой уже, тихий:
"Соня. Приезжай."
Он умер в кресле у телевизора. Врачи потом сказали: сердце. Быстро, без боли, скорее всего. Телевизор работал. Шла какаято передача про природу, папа любил такие. На столике рядом стояла кружка с остывшим чаем и лежала открытая книга. Он жил. И перестал жить. А я в это время держала в руках чужого кота и думала о разрыве тканей.
Это было семь лет назад. Нет. Подождите. Я сбилась. Это было в прошлом апреле. Год прошёл. Только год, а мне кажется, что я ношу это в себе уже очень давно.
Я не плакала на похоронах. Плакала потом, уже дома, в ванной, сидя на краю ванны в пальто, потому что не успела раздеться. Плакала некрасиво, некрасивее, чем плачут в кино. А пото́м перестала. И с тех пор живу вот с этим пропущенным звонком внутри, как с занозой, которую не достать.
Я часто думаю: зачем он позвонил. Что хотел сказать. Может, просто так. Может, почувствовал чтото и захотел услышать мой голос. Может, хотел спросить, приеду ли я в мае, как обещала. Я не знаю. И никогда не узнаю. Это самое странное в смерти близких: вопросы, на которые уже нет ответа, никуда не деваются. Они просто остаются с тобой.
Мне пятьдесят два. Это я говорю не для жалости. Просто это важная часть истории.
Семь лет назад, когда мне было сорок пять, я решила начать жить заново. Я так это и формулировала сама себе: "начать заново." Позади было двадцать лет в одном и том же ритме: клиника, дом, клиника. Замужем была когдато, давно, лет в двадцать восемь, но это продлилось недолго и не оставило ничего, кроме фамилии, которую я не стала менять обратно, потому что было лень. Детей нет. Подруги есть, но каждая со своей жизнью. И однажды весной, вот так же в апреле, я ехала в маршрутке и вдруг подумала: если я умру завтра, что останется? Котов вылеченных много. А своего ничего.
Я тогда записалась в хор. Смешно, да? Пятидесятилетние женщины и городской любительский хор. Но я в детстве пела, у меня было что послушать, и я решила: вот. Начну с этого.
Первая репетиция была в сыром актовом зале какогото дома культуры. Пахло старым деревом и немного сыростью. Нас было человек двадцать, разного возраста. Руководительница, Марина Юрьевна, маленькая женщина с громким голосом, заставила всех петь по очереди. Я пела "Подмосковные вечера", потому что больше ничего не пришло в голову. Марина Юрьевна кивнула и сказала сухо: "Меццо. Хорошо. Становитесь вон туда."
Я ходила туда два года. Это было неплохо. Не счастье, но что-то. Живой контакт с людьми не по работе. Голос, который звучит вместе с другими голосами и превращается в чтото большее, чем он сам. Мне нравилось это ощущение. Пото́м хор распался, потому что у дома культуры кончилось финансирование. Просто так. В никуда.
Я попробовала ещё. Курсы акварели. Скандинавская ходьба по субботам. Книжный клуб при библиотеке. Всё это было нормально. Нормально, понимаете? Не плохо. Но и не то, чего я ждала, сама не зная чего.
А пото́м умер папа. И я поняла, что всё это время, пока я пробовала "начинать заново", он был где-то там, в Приозерске, живой, и это давало мне какую-то незримую опору. Как будто я знала, что есть человек, который помнит меня маленькой. Который знает, как меня звали в детстве. "Сонечка". Никто больше меня так не называет.
Этой весной я снова в Выборге. Я здесь уже двадцать три года. Люблю этот город за то, что он старый и немного обшарпанный, и ему всё равно, что о нём думают. Апрель пришёл, как всегда, неожиданно: неделю назад ещё лежал снег вдоль заборов, серый, ноздреватый, а сегодня уже теплынь, птицы вернулись, и в скверике за клиникой кричат скворцы так громко, что перекрывают машины.
Сегодня я оперировала собаку. Лабрадор, пожилой, лет одиннадцать. Хозяйка, молодая женщина с красными от слёз глазами, ждала в коридоре три часа. Я вышла и сказала ей, что всё прошло хорошо, что он выживет. Она схватила меня за руку и сжала так, что стало больно. Не сказала ничего. Просто сжала. Я кивнула и пошла мыть руки.
Вот в чём штука: это и есть моя жизнь. Не та, которую я собиралась "начинать заново". Та, которая у меня есть. Эти руки, эти запахи антисептика и шерсти, эти люди с красными глазами в коридорах. Я не примирилась с этим, как примиряются с чемто меньшим, чем хотел. Я просто вижу это теперь яснее.
После работы я шла домой через тот же канал, что и год назад. Вода в канале тёмная, почти чёрная, и в ней отражается вечернее небо. Я остановилась на мосту. Достала телефон. Не знаю зачем. Просто привычка: вытащить, посмотреть на экран.
Никаких пропущенных звонков.
Я постояла немного. Под мостом плыл мусор после таяния снега: ветки, прошлогодние листья. Но вместе с ними плыли и первые отражения зелени с деревьев, которые уже начинали выпускать клейкие листочки. Пахло водой и корой. Где-то далеко, над крышами, кричала чайка.
Я убрала телефон в карман.
Я думала о папе. Думала о том, что он успел прожить восемьдесят один год. Что последнее, что он сделал, это попробовал дозвониться до меня. Может, это было просто так. Может, он хотел сказать чтото важное. Я не знаю. Никогда не узнаю. И боль от этого никуда не делась, она просто стала немного тише. Как звук, который был очень громким, а пото́м отдалился, но не исчез.
Я пошла дальше. Лужи отражали небо, и я старалась не наступать в них, хотя и попадала. Ботинки у меня уже промокли, но я не торопилась. Впереди ещё был долгий апрельский вечер, длиннее, чем зимой, с остатками света на горизонте. Дома меня ждал кот, не мой пациент, просто мой. Рыжий, ленивый, равнодушный ко всему на свете.
Вот, собственно, и всё. Никакого нового начала не случилось. Я просто стала на год старше и научилась жить рядом с тем, что не исправить. Это не мудрость. Это просто то, что есть.
И я иду.