Я узнала об этом в пятницу, в половине пятого. Заведующая позвала меня в кабинет, предложила сесть, и я сразу поняла, что разговор будет не про замену коврового покрытия в раздевалке. Она говорила долго, про оптимизацию, про нормативы, про то, что группу расформировывают, и мест больше нет. Я кивала. Смотрела на её стол, на котором стоял маленький горшочек с толстянкой. Листики у неё были запылённые. Я всё время об этом думала, пока она говорила, думала о том, что надо бы протереть листики влажной тряпочкой.
Потом она сказала, что я опытный педагог, что рекомендации напишет самые хорошие, что в городе есть другой садик, туда можно попробовать. Я сказала: «Спасибо, Марина Сергеевна». Встала. Вышла. В коридоре пахло жареными макаронами из кухни и немного хлоркой, как всегда пахнет к концу дня. Я взяла сумку из раздевалки, застегнула куртку и пошла домой.
На улице уже начинало темнеть. Сентябрь в Назарово такой, что вечера съёживаются быстро, солнце уходит рано, и воздух сразу становится холодным, острым, с запахом мокрого тополиного листа и асфальта после недавнего дождя. Я шла медленно. Было странно тихо внутри. Не то чтобы я не понимала, что произошло. Просто это как когда ударишься, и боль приходит не сразу, а через несколько секунд.
Я работала в этом садике восемнадцать лет.
Это не красивая фраза. Это просто факт. Восемнадцать лет. Я пришла туда, когда мне было двадцать пять, молодая, без особого опыта, с дипломом педагогического и со страхом, что не справлюсь. Справилась. Даже полюбила это так, что уже не представляла себя нигде больше.
Дома я разулась в прихожей, поставила чайник и долго стояла у окна. Смотрела на двор. Во дворе росла берёза, и листья с неё уже падали, жёлтые, один за другим, медленно, как будто никуда не спешили. Было очень тихо. Чайник закипел, я его выключила, но чай так и не заварила. Просто стояла.
Весь выходной я провела так же. Немного убиралась. Посмотрела половину какого-то фильма по телевизору. Позвонила маме, но не сказала ничего, просто поговорили про погоду, про то, что у неё опять болит нога. Я не хотела объяснять. Объяснять что? Что меня уволили? Это звучит как будто я что-то сделала не так. А я ничего не сделала не так.
В понедельник я проснулась в шесть пятнадцать. По привычке. Тело само. Лежала в темноте и слушала, как за стеной тихонько гудит батарея. Уже включили отопление. Ранняя осень, а они уже включили. Я подумала, что сейчас Катя Симонова наверняка проснулась и плачет, потому что она всегда плакала первые двадцать минут, пока окончательно не продирала глаза. Я знала это. Я знала всех их, до последней родинки, до любимой игрушки, до того, как кто из них реагирует на громкий звук и кто боится надевать свитер через голову.
Двадцать два ребёнка. Моя группа была двадцать два человека.
Я встала, умылась, оделась и пошла. Просто вышла из дома в своё обычное время, потому что не могла сидеть в квартире. Пошла по улице, мимо остановки, мимо магазина, мимо гаражей. Ноги сами несли в сторону садика. Я поняла это только когда уже стояла на той стороне дороги и смотрела на знакомый забор, на жёлтую стену, на надпись «Ромашка» над входом. Буква «А» в конце всегда чуть отходила от стены, её столько раз прибивали обратно.
Родители заводили детей. Я видела Пашиного папу, он всегда торопился, всегда с кофе в стакане навынос. Видела Вику Лёвину, она вела свою Машу за руку и что-то ей говорила. Маша упиралась, как всегда. Маша каждое утро упиралась у ворот, а потом заходила и через пять минут уже была счастлива.
Я стояла и смотрела. Наверное, это было неловко и немного странно. Я стояла на тротуаре, взрослая женщина в тёплой куртке, и просто смотрела на чужой теперь садик.
Потом повернулась и пошла домой.
Следующие несколько дней я жила как вата. Ходила в магазин. Варила еду. Отвечала на сообщения. Коллега написала: «Лиль, ты как?» Я написала: «Нормально, спасибо». Это неправда, но это был самый честный ответ, который я тогда могла дать. Потому что я не знала, как я. Я не знала, что такое я без этой работы.
Понимаете, это не просто работа была. Это была вся структура дня, вся структура себя. Утро, дети, шум, крик, чья-то каша размазана по столу, кто-то подбегает и обнимает тебя сзади так крепко, что ты теряешь равновесие. Чья-то ладошка в твоей руке, горячая и маленькая. Запах пластилина и сырости от сушащихся варежек. Я это любила. Я не говорила об этом вслух, не было принято говорить, но я это любила по-настоящему.
Однажды, несколько лет назад, одна мамочка сказала мне на выходе: «Лилия Николаевна, вы знаете, Серёжа вас дома рисует. Говорит, что вы самая добрая». Я тогда засмеялась и сказала, что это, мол, он просто к вам добрее относится. Но дома вечером я об этом думала долго. И мне было хорошо.
Сейчас мне не было хорошо.
В четверг позвонила подруга Надя. Мы с ней давно дружим, ещё с колледжа. Она живёт в Красноярске, и мы редко видимся, но она позвонила, потому что до неё дошло от общих знакомых. Говорила громко, сразу:
«Лиль, давай к нам переедешь. Серьёзно, найдём тебе тут место, у нас садики нормальные, люди нормальные».
Я сказала: «Надь, я подумаю».
«Ты думай, но недолго. Ты не должна там сидеть и гнить».
Я немного помолчала.
«Я не гнию, Надь. Я думаю».
Она ещё поговорила, потом попрощалась. Я положила телефон на стол и долго смотрела в стену. На стене висела маленькая репродукция, которую мне подарили дети на прошлый Новый год. Они нарисовали открытку, целой группой, каждый что-то добавил, и кто-то из родителей это красиво оформил и вставил в рамку. На рисунке была я. Смешная, с огромной рыжей головой и маленькими руками. Рядом солнце, домик, ёлка.
Я её не сниму. Это я точно знаю.
В пятницу, ровно через неделю после того разговора с заведующей, я наконец вышла нормально. Пошла не по привычному маршруту, а в другую сторону, через парк. Листья лежали везде, мокрые, тёмно-жёлтые, рыжие, некоторые совсем бурые. Под ногами они шуршали или чавкали, зависело от того, сухой листик или мокрый. Я шла медленно. Было прохладно, но не неприятно. Просто прохладно.
Я думала про тот другой садик. Номер семь, на Карла Маркса. Я никогда там не работала, ничего про него не знала, кроме того, что он существует. Другие дети. Другие родители. Другой запах в раздевалке. Другие буквы на вывеске, которые, может, и не отваливаются.
Я не знала, смогу ли. Не знала, захочу ли. Не знала, получится ли полюбить снова так же, как любила своих. Это пугало меня, пожалуй, больше всего. Не бытовые вещи, не деньги, не документы. А вот это: что если больше не получится.
Но я шла и думала об этом, и это уже было не так страшно, как в прошлую пятницу.
Дома я разделась в прихожей, повесила куртку, пошла на кухню. Поставила ковшик с водой. Достала из шкафа чай, тот, что с бергамотом, который пью только по вечерам, когда хочется немного тепла. Пока вода грелась, я подошла к окну и потянула за ручку. Форточка всю осень стояла открытой, и в квартире было холодновато. Я закрыла её. Не резко, а аккуратно, до щелчка.
За стеклом качалась берёза. Ветер гнал по двору листья. Где-то во дворе смеялся ребёнок, не видно было, далеко, но смех был слышен хорошо, звонкий, чистый.
Я стояла и слушала.
Потом пошла заваривать чай.