Утром я опять проснулась раньше будильника. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит дождь. Октябрь в этом году выдался злой: ни просвета, ни передышки, всё серое, всё мокрое. Деревья во дворе стоят голые уже с середины месяца, листья давно смыло, и ветер гоняет по асфальту какую-то прелую труху. Я подумала: встать или полежать ещё. И встала. Потому что лежать и смотреть в потолок было хуже.
На работу к восьми. Я лаборант в поликлинике, уже двадцать три года. Процедурный кабинет, пробирки, анализы. Народу с утра всегда много, особенно пенсионеры, они приходят ни свет ни заря, занимают очередь, переговариваются, кашляют. Я люблю эту суету, она не даёт думать. Пока центрифуга крутится, пока я пишу в журнал, пока принимаю следующего, время идёт само по себе, без моего участия.
Вечером я возвращаюсь домой и вот тогда время останавливается.
Квартира у нас на первом этаже. Двухкомнатная. Я говорю «у нас», хотя нас уже нет. Привычка. Тридцать восемь лет говорила «у нас», вот и говорю. Коридор узкий, я зажигаю свет, вешаю куртку, разуваюсь. Раньше здесь стояли двое пар обуви, теперь одна. Я об этом стараюсь не думать, но взгляд всё равно падает на тот угол, где раньше стояли его ботинки.
Валера ушёл в марте. Просто сказал, что устал. Что хочет пожить иначе. Что мы давно стали друг другу чужими, только привычка держала. Я не кричала, не плакала при нём. Сидела на кухне и смотрела на его руки, пока он говорил. Руки у него большие, с тёмными венами. Я их столько лет знала наизусть.
Он собрал вещи за два дня. Уехал к своей сестре в Саратов. Потом снял там жильё. Я знаю это от дочки, Наташи. Сама с ним не разговаривала с апреля.
Первые недели было очень шумно внутри. Не снаружи, снаружи я ходила на работу и делала всё как обычно. Но внутри шумело так, что я плохо спала, плохо ела, всё время теряла нить разговора. Коллеги, наверное, замечали, но не спрашивали. У нас так не принято. Оля из регистратуры один раз только сказала: «Диан, ты похудела». Я ответила, что просто устала.
Пото́м шум стал тише. Наступила тишина, которая хуже шума.
К октябрю я уже научилась жить в этой тишине. Встаю, завтракаю, иду на работу. Прихожу, ем что приготовлю, смотрю телевизор или читаю. Ложусь спать. Казалось бы, нормально. Но это не нормально, я знаю. Нормально, когда кто-то звенит ложкой в соседней комнате. Нормально, когда слышишь, как кто-то чистит зубы перед сном. Нормально, когда утром кто-то занимает ванную и ты стучишь в дверь и говоришь: «Валера, ну сколько можно».
Сейчас ванная свободна в любое время.
В середине октября позвонила Наташа. Она живёт в Энгельсе, у неё своя семья, двое детей. Позвонила и сказала, что хочет приехать на Новый год. С Серёжей и с мальчиками. Я обрадовалась так, что голос задрожал, и я отвернулась от зеркала, чтобы не видеть своё лицо.
«Мам, ты как вообще?»
«Нормально, Наташ. Работаю».
«Ты одна всё время?»
«Ну а с кем».
Она помолчала. Потом сказала, что отец тоже звонил ей. Что он спрашивал, как я. Я не ответила на это ничего. Что тут ответишь.
После того разговора я достала с антресоли коробку с новогодними игрушками. Зачем достала, сама не знаю. Просто захотелось посмотреть. Развернула одну, стеклянная, ещё советская, розовая с серебряным боком. Я помню, как мы с Валерой покупали их на рынке, давно, лет тридцать назад. Он выбирал самые круглые, говорил, что они лучше сидят на ветке.
Я завернула игрушку обратно в газету и поставила коробку в угол. Не на антресоль. Пусть стоит.
За эти месяцы я часто думала о том, когда всё пошло не так. Искала точку. Может, когда дети выросли и уехали, и нам стало не о чем говорить, кроме как о хозяйстве и здоровье. Может, раньше. Может, мы никогда и не умели разговаривать по-настоящему, просто раньше этого не было видно, потому что вокруг было много всего: работа, дети, ремонт, огород у его матери. А пото́м всё это кончилось, и осталось только пространство между нами, которое мы не знали, чем заполнить.
Я не виню его. Я пробовала злиться, но злость не держится. Остаётся только это тупое недоумение: тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет, и вот так.
Сегодня с утра было холодно особенно. Первый настоящий заморозок. Лужи подёрнулись ледяной коркой, тонкой, прозрачной, она хрустела под ногами. Я шла на работу и смотрела под ноги и думала: вот и всё, лето окончательно ушло. Хотя оно давно ушло, просто я, наверное, не хотела признавать.
В обед меня позвала Тамара Петровна, заведующая, пить чай. Она женщина добрая, хотя строгая по виду. Мы сидели в её кабинете, пили чай с лимоном, она рассказывала про своего внука, я слушала и кивала. Там было тепло. Пахло заваркой и немного хлоркой, как всегда в поликлинике. Я подумала: вот хорошо, что есть эта работа. Что есть этот кабинет и этот чай и Тамара Петровна с её внуком. Без этого я бы, наверное, совсем потерялась.
Домой вернулась в половину шестого. Уже совсем темно, фонари горели. Дождь перестал, но асфальт блестел, и было зябко. Я открыла дверь, включила свет, разулась. Поставила чайник. И вот тут, пока я стояла и ждала, когда закипит, меня накрыло. Не слезами, нет. Просто что-то тяжёлое осело внутри, где-то под рёбрами, и стало трудно дышать. Я оперлась на столешницу и постояла так, глядя на огонь под чайником.
Я думала про Новый год. Наташа приедет, это хорошо. Серёжа, мальчики. Я куплю мандарины, налеплю пельмени, достану ёлку. Наряжу. Всё будет как надо. Только за столом будет один пустой стул. Ну, не пустой, конечно, физически. Но я буду знать, что этот стул всегда был его. Тридцать восемь лет он сидел на нём. Справа от меня.
Я не знаю, смогу ли я сесть за этот стол и смотреть в то место, где он всегда сидел.
Чайник закипел. Я заварила чай, нарезала хлеб, достала из холодильника сыр. Поела без аппетита, убрала, помыла посуду. Всё то же самое, что каждый вечер. Я уже знаю этот распорядок наизусть, он меня держит.
Потом я сидела в кресле и смотрела в окно. В окне ничего, только тёмная улица и свет фонаря. Иногда проходили люди. Я думала: вот странно, я прожила шестьдесят пять лет, и большую часть этих лет рядом был человек. Почти всю взрослую жизнь. И теперь мне надо учиться заново, как жить одной. В шестьдесят пять. Этому не учат нигде. Этому учишься только так, в темноте, глядя в окно.
Я не знаю, что будет дальше. Может, привыкну. Люди привыкают. Я видела таких женщин, они живут одни годами и ничего, держатся. Стуча́т каблуками по коридору поликлиники, покупают продукты, ходят к детям на праздники. Может, и я так буду. Наверное, буду.
Только этот первый Новый год мне надо как-то пережить. Просто пройти сквозь него, как сквозь холодный дождь. Добежать до другой стороны, вытереться, переодеться и дышать дальше.
Я встала с кресла, подошла к тому углу, где стоит коробка с игрушками. Присела на корточки, открыла. Достала ту розовую, развернула. Подержала в ладонях. Она лёгкая, почти невесомая. Холодная сначала, потом нагрелась от рук.
И вот тут зазвонил телефон.
Я не сразу подняла глаза. Долго смотрела на игрушку в ладонях. Потом медленно повернула голову и посмотрела на экран, который светился на столике у кресла.
Я смотрела на него и ничего не делала.