Я нашла его свитер сегодня утром. Он лежал за батареей в прихожей, свёрнутый в комок, серый, в мелкую клетку. Я даже не помню, когда он туда завалился. Наверное, давно. Я взяла его в руки, и он был такой лёгкий, такой тёплый от батареи. Пах пылью и ещё чемто своим, уже почти неразличимым.
Я постояла немного над ним и положила обратно. Не знаю зачем.
За окном апрель. Миасс такой апрелем: лужи огромные, вода в них тёмная и холодная, а сверху плёнка радужная от грязи. Земля оттаивает, пахнет мокрой корой и прошлогодней листвой, которую не убрали с осени. Птицы уже вернулись, скворцы орут с утра, не замолкают. Раньше Гриша говорил, что скворцы орут, как пьяные соседи. Смеялся сам над собой. У него было это умение, смешить без усилий, просто так.
Григорий Иванович Маслов. Мой муж. Умер в феврале, в воскресенье, в половину восьмого утра. Сердце. Он спал, и я не слышала ничего.
Мы прожили вместе сорок один год.
Сейчас мне семьдесят четыре, и я хожу по этой квартире и не понимаю, как именно горевать. Все говорят: плачь. Подруга Люда звонила три раза, говорила: ты должна выплакаться, Нора, это поможет. Я слушала её и думала: а о чём, собственно, плакать. О том, что он умер? Или о том, что я столько лет прожила с человеком, которого любила и ненавидела через день?
Я инженер. Всю жизнь работала геодезистом, ходила с теодолитом по полям и стройкам, измеряла, фиксировала, делала отметки на картах. Мне нравилась точность. Когда всё сходится. Когда ошибка меньше допустимой.
В жизни с Гришей ничего никогда не сходилось.
Он начал пить ещё до нашей свадьбы. Я знала. Говорила себе: молодой, перебесится. Потом: работа тяжёлая, он устаёт. Потом: дети маленькие, стресс. Потом дети выросли и уехали, и я уже не находила объяснений, но продолжала их искать. Это такое особое занятие, искать объяснения. Можно заниматься им всю жизнь и так и не закончить.
Были периоды хорошие. Месяца по три, иногда по полгода. Он бросал, держался, становился собой. Тем Гришей, которого я любила. Он тогда ходил на рыбалку, приносил домой полиэтиленовый пакет с окунями, чистил их прямо на балконе, напевал чтото под нос. Жарил сам. Говорил: Нора, иди есть, я всё сделал. Садились вместе, он наливал мне чаю, я ему. И я тогда думала: вот оно. Вот теперь.
Но потом всегда что-то случалось. Или ничего не случалось, просто проходило время, и он срывался. И всё начиналось заново.
Я не буду описывать, как это выглядело. Те, кто знает, и так знают. Те, кто не знает, не поймут по описанию.
Я скажу только, что самое страшное не скандалы и не ночи, когда ждёшь, вернётся или нет. Самое страшное это утренний момент, когда он просыпается и смотрит на тебя виновато, и ты видишь в его глазах и стыд, и что он снова не выдержит, и что вы оба это знаете. Этот момент я не могла переносить. Я уходила на кухню, включала воду, чтобы не слышать, как он встаёт.
Дочь наша, Катя, давно звала меня: мама, уходи от него, живи нормально. Легко говорить. Куда уходить в шестьдесят лет? В однокомнатную квартиру в незнакомом городе? От человека, которого знаешь насквозь, со всеми его запахами и привычками, со всем его ужасом и его нежностью?
Он был нежным. Это важно сказать. Когда был трезвым, он брал мою руку просто так, без повода, сидели на кухне или смотрели телевизор. Держал руку и молчал. И мне этого хватало. Как дураку.
В последние два года он почти не пил. Совсем мало. Врач ему сказал прямо: если продолжите, сердце не выдержит. Он испугался. Или устал. Не знаю. Но держался. И эти два года были странные. Хорошие, но странные. Я не верила. Всё ждала, когда сорвётся. Смотрела на него и думала: ну когда? И он, кажется, это чувствовал.
Однажды вечером, уже в прошлом году, он спросил: ты мне веришь?
Я ответила: верю.
Но сказала это не сразу. Секунды три помолчала перед тем, как ответить. И он это заметил. Отвернулся к окну. Мы больше не говорили об этом.
Вот это я помню очень хорошо. Эти три секунды.
Сейчас апрель, вечера длинные, светло до восьми. Я сижу у окна и смотрю, как соседский мальчик гоняет велосипед по двору. Лет десять ему, наверное. Орёт чтото своим, смеётся. Вода летит из-под колёс в стороны.
Я думаю: сколько апрелей у нас было. Сорок один. И в каждом я чегото ждала. Что он изменится, что мы наладимся, что будет как надо. Я всегда жила немного в будущем. Вот исправится, тогда и заживём. Вот дети вырастут. Вот на пенсию выйдем.
А он взял и умер в феврале. И всё будущее закончилось.
Теперь нечего ждать. Это странное ощущение: когда ждать больше нечего и некого. Пусто как-то. Не больно, а пусто.
Люда говорит: ты теперь свободна. Она имеет в виду хорошее, я понимаю. Но я каждый раз, слыша это слово, не знаю, что с ним делать. Свободна. Будто я была в плену. Может, и была. Только тюремщик держал меня за руку по вечерам и жарил окуней.
Сегодня я всётаки достала свитер из-за батареи. Постирала. Он теперь висит на сушилке в ванной. Мокрый, тяжёлый, вытянулся немного. Завтра высохнет.
Не знаю, зачем постирала. Может, просто надо было что-то сделать руками.
Я поела немного, рис с котлетой, котлету купила в кулинарии на Романенко, у них приличные котлеты. Раньше я готовила каждый день, сейчас не вижу смысла готовить на одного. Немного стыдно за это, будто я сдалась. Но устала притворяться, что мне не всё равно, сварить суп или нет.
В восемь я закрыла форточку. На улице похолодало, запах коры стал резче, и птицы затихли наконец. Тишина в квартире была плотная, как вата. Я прошла по комнатам, везде выключила свет, оставила только торшер в спальне.
Легла.
Матрас у нас двуспальный, я сплю на своей стороне и не сплю на его стороне. Там просто ровное пространство. Иногда я кладу туда руку ночью, просто так. Там холодно.
Я лежала и смотрела в потолок, и думала: всётаки мы прожили сорок один год. Это же много. Это больше, чем у многих людей вообще есть. Я его знала так хорошо, что могла сказать по звуку шагов в коридоре, каким он идёт. По тому, как он открывал холодильник, я понимала, в каком он настроении. Сорок один год это очень долго знать человека.
И ещё я подумала: я злилась на него всю жизнь. Может, поровну злилась и любила. А может, и больше злилась. Но злость тоже ушла вместе с ним. Некого больше прощать, не на кого больше злиться. Остались только свитер на сушилке и эти три секунды, которые я не могу никуда деть.
За окном скворец крикнул один раз и замолчал.
Я закрыла глаза.
И, не знаю как это объяснить, мне стало спокойно. Не хорошо, не плохо. Просто спокойно. Как бывает, когда долго несёшь что-то тяжёлое и наконец кладёшь на землю. Руки ещё помнят тяжесть, а груза уже нет.
Я заснула быстро. Первый раз за долгое время без таблеток, без мыслей по кругу, без того чтобы лежать и слушать тишину.
Просто заснула.