Я шла по Краснознамённой, тащила сумку на левом плече, потому что правое у меня уже года три как побаливает, и думала ни о чём. Просто переставляла ноги, смотрела под ноги, чтобы не угодить в лужу. Апрель в Уссурийске такой: земля оттаивает неровно, где сухо, а рядом уже провалишься по щиколотку. Пахло мокрой корой и чем-то сладковатым, непонятным, то ли почки набухли на тополях, то ли просто воздух так меняется, когда зима наконец отступает. Птицы орали с утра. Я давно перестала замечать птиц, но в тот день они как-то особенно лезли в уши.
Галю я увидела у магазина «Океан». Она стояла спиной, разглядывала телефон, и я сначала подумала: показалось. Потому что Галя Решетникова, по мужу Сёмина, живёт в Хабаровске уже лет двенадцать, и встретить её вот так, посреди будничного четверга, на улице с лужами и орущими птицами, не очень-то ожидаешь. Но она обернулась, и я поняла, что не показалось.
Мы обнялись. Неловко, потому что сумка мешала, и я никак не могла пристроить руки. Она пахла каким-то незнакомым парфюмом, взрослым таким, не резким, а именно взрослым, и я вдруг почувствовала себя странно, как будто стою в чужом пальто.
В школе мы с Галей были, что называется, не разлей вода. Одиннадцать классов, один стол в столовой, одни секреты. Она знала про меня всё, я про неё тоже. Потом она уехала, сначала во Владивосток учиться, потом замуж и в Хабаровск. Переписывались ещё года три, потом всё реже, потом совсем. Не поругались, не обиделись. Просто жизнь потекла в разные стороны, и однажды обнаружилось, что рассказывать друг другу у нас особенно нечего.
Зашли в кафе погреться. Взяли по кофе. Галя выглядела хорошо, ухоженно, стриглась у нормального мастера. Я сидела напротив и думала, что, наверное, выгляжу уставшей, потому что я почти всегда выгляжу уставшей в апреле.
Она спросила про Лёшу.
Я сказала: «Всё нормально, работает».
Она кивнула, рассказала что-то про своего Игоря, про детей, у неё двое, про то, что в Уссурийск приехала к маме, та болеет. Я слушала, кивала. Кофе был горячий и немного пережжённый, пила маленькими глотками.
Я не знаю, почему не рассказала ей правду. Может, потому что правды у меня пока нет, есть только ощущение. А ощущения не расскажешь, не объяснишь. Скажешь «мне кажется» и сразу звучишь как человек, у которого что-то не то с головой.
Лёша работает допоздна с февраля. Он строитель, у них объект за городом, это нормально. Я понимаю, что это нормально. Но в феврале он пришёл однажды в начале двенадцатого, и от него пахло чужим. Не духами́, не чем-то конкретным. Просто чужим. Как пахнет чужая квартира, когда зайдёшь в первый раз. Я не сказала ничего. Он разулся в коридоре, пошёл на кухню есть, я лежала и смотрела в потолок.
Потом это стало повторяться. Не каждый раз, иногда он приходил просто усталым и пахнущим стройкой, цементом и холодом. Но иногда нет. Я стала замечать телефон. Не то чтобы следила, просто замечала. Он клал его экраном вниз, чего раньше не делал. Уходил с ним в ванную. Ничего из этого не является доказательством ничего. Я это понимаю.
Галя спросила: «Ты хорошо выглядишь».
Я засмеялась: «Да ладно».
Она сказала: «Нет, правда, ты почти не изменилась».
Это была неправда, но добрая, и я была ей за это благодарна.
Мы просидели часа полтора. Она торопилась к маме, я торопилась дораздать письма, у меня ещё оставалась треть маршрута. На улице мы обнялись ещё раз, уже получше. Она сказала, что надо созваниваться, обменялись номерами, хотя оба телефона и так были у нас в контактах, просто не обновлёнными. Я смотрела, как она уходит, как поднимает воротник куртки, потому что ветер с сопок, как всегда в апреле, холодный, несмотря на солнце.
Я пошла дальше раздавать письма.
В сумке лежали в основном квитанции. Одно письмо, настоящее, в конверте, для пожилой женщины на Плановой улице. Она всегда ждёт у двери, открывает раньше, чем я нажимаю звонок. Я протянула ей конверт, она взяла обеими руками, прижала к груди. Я не знаю, от кого ей пишут. Никогда не спрашивала. Это не моё дело.
На обратном пути я думала про Галю. Не про то, как мы встретились, а про то, какими мы были в школе. У неё была куртка защитного цвета, и все мальчики говорили, что она похожа на военную, а она злилась. Мы ходили зимой на каток за стадионом, плохо умели кататься обе, падали и смеялись. Однажды в десятом классе сидели у неё дома, родители уехали куда-то, и мы пили чай и разговаривали до трёх ночи. Я уже не помню, о чём именно. Помню только, что это было очень важно, о чём бы мы ни говорили.
Сейчас у меня нет никого, с кем я разговариваю до трёх ночи. Лёша засыпает рано, когда приходит, конечно. А когда задерживается, я тоже уже сплю, или делаю вид, что сплю.
Делать вид, что спишь, это отдельное умение. Лежишь ровно, дышишь медленно, слышишь, как он раздевается в темноте, слышишь, как скрипит пол. Иногда он садится на край кровати, и матрас чуть прогибается. Я не знаю, смотрит ли он на меня в эти моменты. Наверное, смотрит. Или не смотрит.
Дома я разогрела суп, поела без аппетита, помыла тарелку. За окном было ещё светло, апрельские вечера длинные, это хорошо и одновременно немного неуютно, когда не знаешь, куда себя деть с этим лишним светом. Я сидела на подоконнике и смотрела на улицу. Соседские дети гоняли велосипед по двору, визжали. Кошка с третьего этажа сидела на подоконнике напротив и тоже смотрела на улицу.
Я подумала про телефон Лёши. Я знаю код. Он никогда не менял, это дата нашей свадьбы. Может, забыл поменять. Может, нет ничего, и я просто схожу с ума от усталости и апреля.
Я не взяла телефон. Он лежал на тумбочке в спальне, я прошла мимо, взяла с полки книгу, которую читаю уже месяца три, открыла на середине, положила обратно.
Боюсь не того, что найду. Боюсь того, что буду делать после того, как найду. У нас нет детей. Мы жили вместе восемь лет. Есть квартира, его машина, моя работа, привычки. Есть то, что я точно знаю, как он ест, как дышит, где у него шрам от детства на колене. Это много или мало, я не могу решить.
Галя, когда мы прощались, сказала, что счастлива. Не так прямо, она не такой человек. Просто это чувствовалось по тому, как она говорила про своего Игоря, мельком, без надрыва, как говорят про что-то обычное и хорошее. Я не завидую. Просто отметила.
Стемнело в начале девятого. Лёша написал в полвосьмого, что задержится, будет после десяти. Я ответила: «Хорошо». Он поставил галочки, но не ответил.
Я прибрала на кухне, хотя там и так было чисто. Протёрла стол, переставила с места на место солонку. Посмотрела, как за окном зажигаются фонари.
Потом зашла в спальню. Телефон лежал на тумбочке. Я посмотрела на него. Он смотрел на меня матовым тёмным экраном.
Я не взяла его. Легла поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Потолок был обычный, белый, с маленькой трещиной у окна, которую мы всё собирались зашпаклевать.
Было тихо. Где-то далеко машина проехала, потом стихло.
Я вспомнила каток. Галину куртку. То, как мы падали и смеялись, и не было в этом ничего особенного, просто было легко.
Потом я сказала вслух, в пустой комнате, ровным голосом, без слёз:
«Я просто хочу знать, что всё хорошо».