Пропуск я положила в карман куртки ещё с вечера. Привычка. Пятнадцать лет каждое утро одно и то же движение: открываешь ящик комода, берёшь пластиковую карточку, суёшь в левый карман. Синяя карточка с моей фотографией, где я ещё с короткой стрижкой и почемуто улыбаюсь. Не помню, чтобы я когда улыбалась на фото. Видимо, фотограф попросил.
Утром я встала в полшестого, как всегда. Тело само, без будильника. Поставила чайник, пока умывалась, потом выпила чай стоя у окна. За окном было серо и мокро. Ночью шёл дождь, и тополь во дворе стоял тёмный, прибитый к земле. Листья на нём держались ещё кое как, жёлтые, с коричневыми краями. Один оторвался и упал, пока я смотрела.
Я оделась, взяла сумку. Вышла.
Запах после дождя в Топках особенный. Не знаю, как объяснить. Это не просто мокрый асфальт. Это ещё что-то, что тянет от железной дороги, от складов, от огородов за путями. Смесь, которая ни на что другое не похожа. Я её не замечала двадцать лет. А в то утро почувствовала сразу, как вышла на крыльцо. Остановилась и постояла немного. Просто так.
Маршрут я знала наизусть. Выходишь со двора на Советскую, идёшь до перекрёстка, там поворот направо, потом мимо магазина «Берёзка», который уже лет восемь как не «Берёзка», а какаято сеть с оранжевой вывеской, но я всё равно называю его «Берёзка» по старой памяти. Потом спуск к путепроводу, под ним всегда пахнет сыростью и немного машинным маслом. Потом вдоль забора, мимо гаражей, и ещё минут семь пешком до проходной.
Двадцать три минуты. Я засекала первые года три, пока не запомнила на ощущение.
В то утро я шла медленнее обычного. Не специально, само получилось. Ноги не торопились.
У «Берёзки» стояла тётя Валя. Она там стоит каждое утро с авоськой, ждёт открытия. Восемьдесят лет человеку, а встаёт ни свет ни заря. Мы с ней кивали друг другу все эти годы. Иногда перекидывались парой слов про погоду.
Она посмотрела на меня и говорит: «Холодает».
«Холодает», ответила я.
Она кивнула. Я пошла дальше.
Я думала о разном, пока шла. Точнее, думала об одном, но с разных сторон. Двадцать второго сентября последний рабочий день. Сегодня двадцать второе.
Фабрика не закрывается. Производство остаётся. Просто меня на нём больше не будет. Сокращение. Слово такое округлое и официальное, что им как будто обезболивают. Сокращение. Как будто речь идёт о длине документа, а не о человеке, который пятнадцать лет приходил сюда к семи утра, знал наизусть все рецептуры, помнил, у кого из аппаратчиц день рождения в феврале, и умел на слух определить, что котёл не добрал температуры.
Под путепроводом было совсем темно. Я всегда ускоряла здесь шаг, неосознанно. В то утро не ускорила. Остановилась посередине и послушала. Капало сверху с балок. Гдето далеко прошёл поезд. Бетон впитал в себя столько холода, что воздух под мостом был почти зимний.
Я вспомнила, как впервые шла этой дорогой. Тогда мне было двадцать девять. Я только перевелась из Кемерова, приехала с дочкой к маме, потому что с мужем уже тогда всё рассыпалось. Собеседование прошла с первого раза, Людмила Ивановна, начальник цеха, посмотрела на мои документы и сказала: «Ну, будем работать». И мы работали. Пятнадцать лет.
Людмила Ивановна ушла три года назад, на пенсию. Мы её провожали всем цехом. Она плакала, и мы все немного плакали, и это было хорошо, по человечески.
Меня никто провожать не будет. Просто скажут: «Ну, всего доброго, Нина», и я уйду. Может, Таня из лаборатории обнимет. Может.
Я вышла изпод путепровода. Воздух сразу стал мягче. Небо над гаражами было жёлтосерым, и солнце пробивалось гдето сбоку, размытое, без тепла. Вдоль забора росли кусты боярышника. В сентябре они красные, с ягодами. Я всегда их замечала, но никогда не останавливалась. В то утро остановилась. Потрогала ягоды. Они были твёрдые, холодные, чуть влажные. Я держала их в пальцах секунд десять, потом отпустила.
Проходная. Турникет. Я поднесла карточку к считывателю. Пикнуло. Турникет щёлкнул. Я прошла. Охранник Гена поднял голову от своего журнала: «Доброе утро».
«Доброе утро, Гена».
Он не знал, что это последний раз. Или знал и не подал виду. Гена вообще человек деликатный.
На фабрике пахнет сладким всегда. Но внутри цеха этот запах другой, не тот, что чувствуют люди снаружи. Там снаружи он приятный, карамельный, праздничный. А внутри он тяжёлый, он везде, он пропитывает волосы и одежду, и ты перестаёшь его замечать, а потом приходишь домой, и дочка, пока была маленькой, говорила: «Мама, ты опять вкусная».
Маша давно не говорит «мама, ты вкусная». Ей двадцать один, она учится в Кемерове, приезжает редко. Мы созваниваемся. Нормально созваниваемся. Просто по другому уже.
День прошёл. Как все дни, только я его замечала больше обычного. Замечала, как гудят машины в котельном, как Света из упаковки смеётся своим резким смехом, как в полдень привозят на тележке сырьё и колёса у тележки скрипят об один и тот же стык в полу. Я знала этот скрип. Знала, на каком именно месте он раздаётся.
В конце дня был разговор с начальником. Короткий. «Нина Сергеевна, документы готовы, распишитесь вот здесь, вот здесь, трудовая у вас на руках будет завтра. Всего вам доброго». Я расписалась. Сказала спасибо. Он сказал «не за что» и это было правдой.
Таня обняла. Света сказала: «Ты держись». Ещё несколько человек пожали руку. Потом я надела куртку, взяла сумку и вышла.
Турникет. Пикнуло. Гена: «До свидания». Я сказала: «До свидания», хотя знала, что не до свидания.
На улице было уже почти темно. Шесть вечера, а в сентябре в Сибири это уже сумерки. Воздух после дня сделался холоднее, и опять пах мокрым, потому что пока я была внутри, снова моросило.
Я пошла домой той же дорогой. Мимо боярышника. Под путепроводом. Мимо «Берёзки». Тёти Вали уже не было, конечно. Домой ушла давно.
Я шла и думала, что надо будет утром не вставать в полшестого. Что можно будет спать дольше. Что надо искать другую работу. Что, наверное, найду. Что сорок четыре это не семьдесят. Что всё это правда.
Но правдой было и другое. Что этой дорогой я больше не пойду. Что запах под путепроводом я уже слышала последний раз. Что кусты боярышника в следующем сентябре покраснеют снова, а я буду где-то в другом месте и по другому маршруту, и, может, через какоето время не буду помнить, что у них ягоды именно такие на ощупь.
Уже у подъезда я остановилась. Достала из кармана пропуск. Синяя карточка. Я на ней улыбаюсь. Такая молодая, тридцать лет, короткие волосы, немного растерянный взгляд.
Я долго смотрела на неё. Потом посмотрела на мусорный бак у забора. Крышка была чуть открыта.
Я подошла и бросила карточку внутрь. Она упала тихо, почти без звука.
Я не заплакала. Просто постояла секунду и почувствовала, как что-то отпустило. Не отпустило совсем и не отпустило хорошо. Просто стало чуть легче и одновременно чуть пусто. Как бывает, когда долго несла что-то в руках и наконец положила на стол. Руки свободны. Но они не знают пока, что делать с этой свободой.
Я зашла в подъезд. Пахло кошкой и чьимто ужином с первого этажа. Поднялась на второй. Открыла дверь. Разулась. Прошла на кухню и поставила чайник.
Тополь за окном стоял в темноте. Листьев на нём почти не осталось.